Мужчина вышел из клуба, сопровождаемый смехом.
— Знаете, я много думаю о таинстве причастия. Об облатке и о вине. Они идут вместе, как ветчина с яичницей. Вот я и стал раздумывать. А что, если их заменить? Например: дай мне кусочек пирога, дружище, надо чем-то закусить плоть. Или: не давай остыть кофе, а то я не пью вина, я состою в академии искусств, понял? — Он покачал головой. — Теперь, коль скоро мы уж об этом заговорили, давайте перейдем к Великой Лжи. «Что? Ты никогда не трахалась? Да ну же, Мария, ни одного-единственного раза? И в тебя не попала ни капелька семени? Это было — как же это называется? — непорочное зачатие? Да ну же, прекрати, Мария. Я не слепой и не идиот. Я таким сказочкам не верю».
Киттредж встала. Она шагнула было к помосту, но Хью кивнул мне, мы подхватили ее под руки и вывели.
— Вернитесь, леди, крикнул нам вслед Ленни, — а то пропустите обрезание!
Хью повернулся и сказал:
— Какая мерзость!
Мы вышли. Киттредж всхлипывала. Потом вдруг рассмеялась. Я впервые заметил ее живот.
— Ненавижу тебя, Хью, — сказала она. — Я хотела расквасить его грязный рот.
Обратный путь в плавучий домик мы совершили в молчании. Войдя в помещение, Киттредж села в кресло и сложила руки на животе. На щеках ее по-прежнему горели красные пятна.
— Ты в порядке? — спросил Хью.
— Никогда еще я так не злилась. Надеюсь, это не передалось ребенку.
— Неизвестно, — сказал Хью.
— Почему ты не позволил мне дать ему затрещину? — спросила она.
— Я вовсе не хотел, чтобы мы попали в газеты.
— А мне плевать.
— Если б ты разок увидела, что газетчики из этого делают, ты бы так не говорила.
Она промолчала.
— Газетчики — настоящие свиньи, — сказал Хью. — И я, по-моему, видел там двоих-троих. Наслаждавшихся твоим гением комиком.
— Откуда ты знаешь, что это была пресса? — спросила Киттредж.
— Есть люди, которых узнаешь по виду. Говорю тебе: отвратительная культура выращивается в бог знает какой грязной миске. И мистер Ленни Брюс выполняет там роль маленького микроба.
— И все-таки не надо тебе было меня останавливать.
— Киттредж, — сказал Монтегю, — я стараюсь удержать мир от распада, а не способствовать ему.
— Знаешь, мне казалось, если я ударю этого отвратительного типа сумкой, я как бы поставлю что-то на место. Я так ужасно себя не чувствовала с тех пор, как увидела этим летом проклятое привидение.
— Что? — спросил я. — Какое привидение? В Крепости?
— Да, — ответила она. — Почему-то я почувствовала, что он хочет зла моему малышу.
— Гарри, ты когда-нибудь слышал про «визитеров» на острове? — спросил Хью.
— Ну, были разговоры про призрак старого пирата по имени Огастас Фарр, но мы над этим смеялись. Хэдлок, отец моего кузена Колтона Шейлера Хаббарда, утверждал, что он успокоился и почивает вот уже сто лет.
Я думал, что своим шутливым тоном положу этому конец, но Киттредж повторила:
— Огастас Фарр… — И, казалось, подавила невольную дрожь. — Это имя вполне подходит тому, кого я видела в ту страшную ночь.
— А я подумал о докторе Гардинере и его чертовых пристрастиях к Елизаветинской эпохе. Скорее всего это хлопнула какая-то несчастная ставня, которой вовсе не следовало шевелиться.
— Я хочу выпить, — сказала Киттредж. — Пусть это повлияет на младенца, плевать. Мне необходимо забыть мистера Брюса.
6
Десять дней спустя за полчаса до полудня я вылетел из Нью-Йорка в Уругвай на четырехмоторном «Дугласе-супер-6» компании «Пан-Америкэн», к вечеру добрался до Каракаса, а на следующее утро — до Рио-де-Жанейро. Мы летели всю ночь, и я провел эти часы, размышляя о том, что говорил и чему учил нас Проститутка. Я начинал думать, что долгие ночные перелеты лучше всего способствуют анализу его концепций.
Последний Четверг был низкого уровня, но Монтегю выбрал именно этот день, чтобы преподнести нам лекцию о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском. В конце он сказал то, что побудило меня потом долго раздумывать над его словами. Позвольте в таком случае изложить здесь кое-что из того, чем я многие годы занимался впоследствии с Проституткой.
Как бы желая сгладить едкость своих высказываний в прошлый Четверг, мистер Даллес, вопреки обыкновению, сам произнес вступительное слово.
— То, что вы сегодня услышите, — сказал он, — материал каверзный, но бесценный. Начиная с Маркса марксисты не придают значения роли индивидуума в истории. Тем не менее в марксизме есть один забавный — если позволительно применить это слово к столь авторитарной и неприятной философии — момент: в критические минуты коммунисты всегда оказываются не правы. Когда мы слушаем очень тщеславного тенора, которому никак не удается взять верхнюю ноту, мы постепенно проникаемся к нему нежными чувствами. Сама эта его неспособность доставляет нам удовольствие. То же происходит с Марксом и с коммунистами. Безошибочный предсказатель Маркс оказался не прав, утверждая, что революция победит прежде всего в наиболее индустриально развитой стране, и опять-таки был не прав, когда противоречия капитализма не привели к роковому результату. Маркс не понял, что коммерческое предприятие следует рассматривать как предприятие. А слово «коммерческое» является лишь определением. А все потому, что свободное предпринимательство вынуждает предпринимателя идти на риск. Он ставит под угрозу не только свои экономические возможности, но — что куда важнее — свой моральный вес. Учитывая искушение алчностью, капиталист существует либо в раю, либо в аду! А первое требует большого размаха предпринимательства! Маркс, презирающий иудаистско-христианскую этику, не сознает значения совести. Ему прежде всего хотелось убрать индивидуума из истории и заменить его безликими силами. Потребовался злой гений в виде Ленина, самого убежденного коммуниста нашего века, чтобы доказать, что Маркс был не прав, ибо не было бы большевистской революции семнадцатого года без индивидуума по имени Ленин.
Вскоре его последователем оказался другой злой гений. В Москве, посреди большой площади, стоит статуя Феликса Эдмундовича Дзержинского. Он стоит там на тонких ногах прямо перед Лубянкой. Площадь и названа его именем. Как все сходится! Основатель ЧК Феликс Дзержинский был также интеллектуальным крестным КГБ. Таланты, проявляемые Советами в разведке, вдохновлены им. Я согласен с Хью Монтегю: Дзержинский не только первейший гений в нашей профессии, но, подобно Ленину, напоминает нам, что самым могучим фактором, делающим историю, по-прежнему остается великий и вдохновленный определенной идеей человек, не важно — плохой или хороший. Мой дорогой коллега Монтегю, человек необычайно умный, расскажет вам сегодня о Дзержинском, об этом гении нашей профессии. Я слушал его лекцию в прошлом году и могу сказать: она настолько мне понравилась, что сегодня я снова здесь. А теперь уступаю место Хью.
— Благодарю, — сказал Проститутка. И помолчал, сосредоточивая на себе наше внимание. — Жизнь Дзержинского — это гамма опыта. Сын польского аристократа, он перед революцией стал одним из большевистских руководителей. В результате он провел при царском режиме одиннадцать лет в сибирских рудниках как политический заключенный и вышел оттуда с туберкулезом. Говорил он шепотом. Дзержинский считал, что проживет недолго. Возможно, поэтому он был лишен страха и во время хаоса, царившего в семнадцатом и восемнадцатом годах, был как остров среди бурного моря. Именно Дзержинского избрал Ленин для создания сил внутренней безопасности — ЧК. Во время Гражданской войны, последовавшей за большевистской революцией, Дзержинский развязал террор. ЧК могла расстрелять десять невинных людей, если один виновный сбежал. Подобные вещи напоминают бойню.
Свое подлинное детище — контрразведку — Дзержинский развил лишь после того, как красные выиграли Гражданскую войну. В двадцать первом году советское правительство пыталось управлять отчаянно отсталой, опустошенной войной, ослабленной страной. Ленин победил, но в результате получил хаос.