«Безусловно. К плюсу относится и то, что МОССАД — это бриллианты в разведывательной игре».
«Дассэр».
«Ты либо выйдешь из этой схватки мастером, либо сломаешься».
«Сломаюсь?»
«Будешь раздавлен. — Он помолчал. Поскольку я не откликался, он продолжал: — Это вотчина Энглтона. Тут нет вопроса. И ты будешь врагом Иисуса». — Он произнес «Хесуса», имея в виду Джеймса Хесуса Энглтона.
«Почему же вы предлагаете мне туда поехать?» — К сожалению, мне пришлось это прошептать, чтобы Ховард не услышал.
«Потому что ты можешь выжить. У Хесуса в руках не все карты. Несколько штук я оставил себе».
«Могу я подумать о вашем предложении?»
«Думай. Ты на развилке. Размышляй».
«Как нам снова связаться?»
«Позвони Розену. Он теперь мой раб Пятница. Позвони ему в Техническую службу по одному из обычных телефонов. Поболтай по-приятельски о чем-нибудь безобидном. Если ты решишь, что Израилю надо дать „зеленый свет“, брось как бы между прочим: „Как я тоскую по Мэну здесь, в Монтевидео!“ Об остальном уж я позабочусь».
«А если решение будет отрицательным?»
«В таком случае, милый мальчик, не употребляй кодовой фразы. Розену нечего будет мне передать».
«Дассэр».
«Даю тебе два дня на размышления».
И он повесил трубку, прежде чем я успел спросить его про вас, Киттредж. Да он бы ничего и не сказал.
Не стану описывать вам следующие сорок восемь часов. Я взлетал в небеса. Потом трясся от дикого страха. Энглтона боятся не меньше, чем вашего супруга, но к чести Хью и Энглтона надо сказать, что в управлении о них ходят легенды, хотя никто толком не знает, чем они занимаются.
В последующие два дня я познал в себе две вещи, дражайшая замужняя дама. Я увидел пропасть трусости и почувствовал ее зловоние и поднялся на дотоле неведомые вершины честолюбия. Даже вспомнил тот момент, когда вернулся к игре в поло. Кончилось дело тем, что я стал звонить Арни Розену в Техническую службу по открытому телефону, исполненный решимости сказать, как я скучаю по Мэну.
Однако стоило мне приблизиться к этой теме, как он оборвал меня.
«Забудь про отдых, — сказал он. — Твоя просьба об отпуске отклонена».
«Что?».
«Да».
«Почему?»
«О-хо-хо».
«Я не могу с этим смириться. Назови причину».
«Дело в твоей матушке. Твоя матушка препятствует твоей поездке в Мэн».
«Моя мать? Джессика?»
«Да».
«Но она не может этому мешать».
«Ну, есть причина, хотя не она принимает решение».
«А кто принимает решение?»
«Скажем, твой отец. — Пауза. — Да. Говоря схематично. — Снова пауза. — И человек, у которого ты должен был остановиться, глубоко сожалеет, что не может выслать тебе деньги на самолет».
Мне показалось, что картина складывается, но потом я уже не был так в этом уверен.
«Арни, вдолби мне все еще раз».
Ведь вполне возможно, что такое одолжение отработает в будущем. Розен лихо играл в эту игру.
«Ну, — сказал он и произнес „ну“ так, словно открывал передо мной дверь, — мне, например, никогда бы не разрешили отправиться в те леса».
«Почему?»
«Слишком они большие антисемиты в Мэне».
Этого было уже достаточно. Можно было считать, что ответ я сам найду.
«Да, а как там Киттредж? — спросил я. — Вы с ней помирились?»
«Да я бы хотел помириться, но она далеко».
«Как далеко?»
«Если подумаешь об Австралии, то ошибешься. Как и о Польше. Хотел бы я иметь возможность сказать тебе, где она». И он повесил трубку.
Двумя днями позже с дипломатической почтой прибыла коробка сигар «Черчилль». Внутри лежала карточка, надписанная безупречным мелким почерком Проститутки: «Твой грешный крестный». К тому времени я разрешил проблему. Подобно тому как некоторые называют Хью Проституткой, многие называют Матушкой. Но он не моя матушка, Джессика Силверфилд-Хаббард. Розен, несомненно, намекал на то, что я на одну восьмую еврей. А что там насчет моего отца? Розен сказал: «Говоря схематично». Значит, речь идет о политике управления. Ну конечно. Управление никогда не пошлет в Израиль еврея-куратора. Не знаю, родилось ли это решение в недрах управления или явилось следствием просьбы со стороны МОССАДа, либо же такая договоренность существует между двумя организациями. Во всяком случае, Киттредж, ваш несравненный Хью забыл, что во мне есть частица еврейской крови, пока отдел персонала не напомнил ему об этом. Должен сказать, Киттредж, что дня два-три меня забавляло считать себя иудеем.
С другой стороны, хотя я по уши занят ЛА/ЗЕЙКОЙ, мне трудно поверить, что я все еще в Уругвае. Должен признаться, у меня есть собственная философия. Я верю, что рожден для определенной цели, и буду стремиться к достижению ее, хотя не вижу ее и не могу ее назвать. Сорок восемь часов фабрика по производству сценариев работала в моем мозгу и подвела к выводу, что я должен принять сомнительное и, по всей вероятности, губительное для моей карьеры предложение, ибо мне суждено поехать в Израиль. А потом я вдруг обнаружил, что вовсе мне это не суждено. Я вылетел из седла по чисто формальной причине. И ЛА/ЗЕЙКА сразу перестала интересовать меня. Знаете, Киттредж, возможно, это и хорошо. Операция, похоже, разваливается не по дням, а по часам.
Дело в том, что Кислятина выиграла сражение. Ее решение восторжествовало. В результате операции мы должны попытаться получить перебежчика, и все сошлись на кандидатуре Вархова. Решили, что Мазаров, старый волк, окажется слишком труднодоступным, будет оскорблен таким предложением. И в резидентуре стали обсуждать, как подобраться к Георгию. Порринджер предложил устроить слежку за машиной Вархова на одном из такси ЛА/МИНАРИИ.
Рано или поздно Вархов остановится в каком-нибудь кафе пообедать, и тогда ЛА/МИНАРИЯ по радио вызовет Омэли и Гохогана, и они вместе с Порринджером и со мной подойдут к Вархову, вручат ему пленку с номером телефона и предложат прокрутить ее, когда он будет один. Эта встреча пройдет под лозунгом «Мы можем быть друзьями». Однако Халмару не нравится такой лобовой подход, и в этом его поддерживает отдел Советской России. Встречи, утверждают они, должны быть сведены к минимуму. Мы, конечно, можем послать пленку Вархову в русское посольство, но как мы узнаем, что он ее получил?
Я предлагаю воспользоваться одним из наших ключей к вилле и оставить пленку в любовном гнездышке Вархова. Если же он сменил замки, можно позвать слесаря. Минусом является то, что присутствие слесаря может привлечь внимание соседей. Если это произойдет, операция лопнет.
Конечно, как только мы отдадим пленку, любовному гнездышку придет конец. Я предлагаю послать ЛА/ВИНУ-1 (руководителя ребят-маляров и наиболее надежного парня) на виллу с нашими ключами. Мы можем это сделать, узнав через ГОГОЛЯ, что машина Вархова стоит на улице позади русского посольства. ЛА/ВИНЕ-1 нужно лишь испробовать замок. Проверить, открывает ли ключ, и тотчас уйти. По крайней мере мы будем знать, можно ли открыть дверь.
Прекрасно. Моя идея проводится в жизнь в пятницу днем, и мы узнаем, что замок не сменили. Значит, после уик-энда мы осуществляем задуманное. К этому времени мы уже знаем: сколько бы раз в неделю Вархов ни посещал нашу виллу на калье Фелисиано Родригеса, обеденный перерыв в понедельник он всегда отводит для свиданий (потому что, как поведала нам пленка, он проводит уик-энды со своей женой и его от нее уже просто тошнит!). Соответственно мы решаем оставить пленку вместе с магнитофоном на столике в прихожей. В сопроводительной записке будет указано место и время встречи. В знак согласия Вархов должен на месте записки оставить пустой лист бумаги. Записка благодаря Халмару составлена на безупречном русском. Действуем мы исходя из вполне определенной концепции. Георгий всегда появляется в «доме любви на улице Фелисиано Родригеса» (как мы не без чувства превосходства и неловкости именуем теперь театр операций) за полчаса до Жени. Не желая, чтобы шофер видел ее, Вархов отсылает лимузин назад в посольство. Женя приезжает на такси и останавливается в квартале от виллы. Затем идет к дому. Тем временем Георгий, приехавший за полчаса до нее, успевает раздеться — он голоден, как русский медведь. Но она не спешит. Иногда она даже заставляет его снова одеться.