Вилли. Я бы ни за что не сказала ему правду.
Модена. Напротив, если хочешь знать, это растопило последний ледок. Я же не дура, чтобы отвечать ему бестолково и занудно, — интерес увянет на корню. Вилли, он в этом смысле как женщина, но только в этом. Я чувствовала, что моя голова так же важна для него, как и внешность. Когда он спросил, что я думаю насчет голосования за такого молодого человека, как он, я ответила, что вопрос возраста, несомненно, станет помехой для избирателей, имеющих на этот счет определенное мнение, но, поскольку они в основном все равно республиканцы, молодость кандидата не большой грех. Напротив, сказала я ему, возраст может превратиться в достоинство, если, конечно, ему удастся убедить избирателей в преимуществах человека молодого на таком посту. Ведь президент — это как бы член каждой семьи, рассуждала я. Эйзенхауэра, например, все считали дядюшкой. Он для всех был дядюшка Айк. „Это ясно, — согласился сенатор Кеннеди, — а куда меня запишем? В племянники?“ „Ни в коем случае, — нашлась я, — вы должны стать привлекательным молодым человеком, который входит в семью женихом. Если люди почувствуют, что вы им подходите, они вас примут, а еще будет лучше, если они поймут, что в семье с вашим появлением станет веселее“.
Вилли. Ты ему все это высказала? Ну и ну! Вот уж никогда бы не заподозрила, что ты о таких вещах думаешь.
Модена. Да я никогда и не думала. Но он это из тебя вытягивает. С ним чувствуешь себя жутко умной. За одно это в него можно втюриться по уши. Ну, разговор на этом не кончился.
Вилли. Я бы набрала фишек и сбежала.
Модена. Я не из таких. Он спросил, что я думаю насчет Никсона, а, как тебе известно, все мои познания ограничиваются „ящиком“. Но Джек заставляет трудиться твои инстинкты, и я сказала: „По-моему, вице-президент Никсон вам не соперник. Народ его не любит“. „А почему?“ — спросил Кеннеди. „Потому что, — ответила я, — у него голодный вид. А люди не любят голодных. Им становится не по себе“. „А почему?“ — повторил он. „Потому что вид голодного человека бередит в нас мысль: а есть ли вообще хоть какая-то справедливость на этой земле?“ „Если вы правы насчет Никсона, то это приятная новость, — сказал Джек, — разумеется, при условии, что мне удастся одержать победу. — Мы оба рассмеялись, и он добавил: — Я получил от этого обеда с вами огромное удовольствие. Очень бы хотелось провести с вами остаток дня, но у меня через час самолет. Однако я очень хочу увидеть вас снова. Я встречаю массу людей, но вы — редкий экземпляр. Вы — сами по себе“.
Вилли. Вот это комплимент!
Модена. Я была готова чистить ему ботинки. Дала ему свой телефон, и он сказал, что рад бы дать мне свой, да только в этом нет никакого смысла, так как он ночует теперь каждый раз в другом городе. И так будет все ближайшие месяцы. Обещал очень скоро позвонить».
(17 февраля 1960 года)
ЙОТА сдержал свое слово. С 16 февраля по 3 марта 1960 года имеется запись восьми его телефонных звонков СИНЕЙ БОРОДЕ. Позвонив 25 февраля из Денвера, он предлагает встретиться вечером 3 марта в «Уолдорф-Астории». Модена соглашается, и запись звонков из Мэдисона, Чикаго, Уилинга и Балтимора (26 и 28 февраля, 1 и 2 марта) свидетельствует о нарастающем предвкушении встречи.
Экономя ваше время, я приведу лишь два фрагмента — звонки из Чарлстона, Западная Виргиния, от 20 февраля и из Балтимора от 2 марта вечером накануне встречи на следующий день в «Уолдорф-Астории».
«Синяя Борода. Я получила ваши розы. Как вы догадались, что алые розы на длинных стеблях чуть ли не самые любимые мои цветы?
Йота. Они хорошо смотрятся в вашей вазе?
Синяя Борода. Нет слов.
Йота. Хоть это ладится. Черт, сегодня в Западной Виргинии сенатор Хэмфри застал нас врасплох. Заявил, что наша кампания — верх расточительности. А у нас не нашлось чем крыть. Западная Виргиния — очень бедный штат.
Синяя Борода. У вас там, видно, не жизнь, а каторга.
Йота. Вы не представляете себе, как я жду той минуты, когда мы сможем поговорить. Я весь день предвкушаю это, как лакомство. Я очень огорчаюсь, когда не застаю вас дома».
(20 февраля 1960 года)
Звонок из Балтимора 2 марта:
«Йота. Вы обещаете быть завтра там?
Синяя Борода. Я буду. Номер есть, подтверждение тоже. Буду ждать вашего стука в дверь.
Йота. Пожалуйста, только не обманите.
Синяя Борода. Не думайте обо мне так плохо».
(2 марта 1960 года)
Третьего марта началась их связь. Мы бы узнали больше, если бы «жучок», установленный в комнате техниками Будды, работал как следует, однако в данном случае, я полагаю, им пришлось действовать в экстремальных условиях. (Личная безопасность в «Уолдорфских башнях» считается оптимальной.) Запись настолько неразборчива, что придется ограничиться описанием встречи из разговора СИНЕЙ БОРОДЫ с АКУСТИКОЙ 6 марта.
«Вилли. Почему ты не сознаешься, что спала с ним?
Модена. Конечно, спала. Это не вопрос.
Вилли. Останется в памяти?
Модена. Допустим.
Вилли. Влюбилась в него?
Модена. Вероятно.
Вилли. А он?
Модена. Мужчина всегда влюблен в ту, с которой в данный момент занимается любовью, верно?
Вилли. Хотелось бы мне этому верить.
Модена. Вообще, по-моему, не стоит об этом. Просто мы с тобой по-разному смотрим…
(Молчание)
Вилли. Что-то стряслось?
Модена. Не знаю. Наверное, боюсь боли. Перед ним проходят ведь тысячи людей каждый день.
Вилли. У тебя тоже, когда ты на работе. Ну, пусть сотни.
Модена. Но в голове у меня только он.
Вилли. В постели он лучше Фрэнка?
Модена. Я не хочу в это вдаваться».
(6 марта)
Дальше несколько страниц уверток и недомолвок, пока наконец наша дама не разоткровенничалась.
«Модена. Такое впечатление, что у меня два привода: один работает, на другом сцепление полетело. И с косметикой беда: если быстро не накрашусь — раз-два, и порядок, то потом тыркаюсь-тыркаюсь, и все не то. Еще в голове застряло, что надо платье другое надеть. К тому моменту когда он постучал в дверь, я была как выжатый лимон. Уже и видеть его не хотелось. Прямо какой-то роман с привидениями: девица по уши влюблена, но где же Он? И есть ли Он в природе?
Вилли. Мне он представляется вполне реальным персонажем.
Модена. Постарайся понять. Он был для меня голосом в телефонной трубке. Целых три недели. Под этот голос я каждую ночь засыпала. А каждое утро первое, что я видела, просыпаясь, были восемнадцать алых роз на длиннющих стеблях. Однажды, расправляя их в вазе, я уколола палец, и маленький шип кольнул меня так, будто он сказал мне жестокое слово, вдруг, ни с того ни с сего. Но вот мы наконец одни, а я почему-то стесняюсь целоваться. Потом все же да, и у него весь рот в моей помаде, а губы у него сухие как наждак. Разговор не клеится. Мы будто троюродные брат с сестрой, которым только что приказали: женитесь. К тому же он совсем не так привлекателен, как в Палм-Спрингс. И лицо какое-то опухшее. „Я выгляжу ужасно, верно?“ — спросил он. „Ужасно — слишком сильно сказано“, — лучшее, что я нашлась ответить. „В ходе предвыборной кампании, — признался он, — приходится пожимать руки стольким людям, которые тебе совсем не по душе, есть стоя, постоянно слышать собственный голос, повторяющий раз за разом одно и то же, что в конце концов самое живое в тебе деревенеет и прячется куда-то глубоко-глубоко. Поэтому у всех политиков в этот период такое глупое выражение лица. Они постоянно боятся подпустить ветерку“.