— А могу я спросить, как высоко это решено?
Он покачал головой:
— Сын, жизни не хватит понять нашу Фирму. Я еще сам не разобрался, как тут все вертится. Но одно ты должен зарубить себе на носу. Мы все склонны трепаться больше, чем следует: все мы не боги, и нам свойственно мыслить вслух, проверяя, как воспринимает эти мысли ухо собеседника. Но только есть вопросы, которые не следует задавать. К подлинной безопасности есть один-единственный ключ. Все очень просто. Пока тебе не сказали, где задумана операция, не спрашивай, откуда растут ноги. Тебе это знать не нужно. Достаточно начать в этом копаться, и мы уже не можем никому доверять, в том числе и себе. Поэтому я просто не желаю знать, исходит ли это от президента Эйзенхауэра, от Ричарда Милхауза Никсона или от самого Аллена. Мне об этом было сказано достаточно авторитетно, поэтому я считаю, что инициатива исходит не от Аллена и, могу поклясться, не от Биссела. Он предпочитает сам получать указания и оттачивать детали. Хорошо, скажешь ты, если речь идет о первых числах ноября, вероятнее всего, это Никсон. В конце концов, Куба в его ведении, и ему очень даже светит победа на выборах, если Кастро к тому времени будет за бортом, а наши кубинские воины — в горах. Но мы и тут не лезем с вопросами. Может, это сам Эйзенхауэр. Когда недавно Патрис Лумумба гостил в Вашингтоне, там его принимали как Мистера Африку. Госдеп даже уговорил Айка поместить его в Блэйр-Хаус — они, надо думать, хотели порадовать дорогого гостя, дав ему понежиться в тени Белого дома, но, увы, мистер Лумумба — революционер и восторга по этому поводу не выразил. Он там со своей братией всю дорогу смолил марихуану, оставив плевки и окурки в каждой пепельнице, прямо на госдеповском гербе. В сопровождении своих верных приспешников он посещал шаманские обряды — окровавленные куриные перья летели во все стороны, — а потом, окончательно одурев от собственной наглости, потребовал, чтобы Госдепартамент предоставил ему красивую белую проститутку, предпочтительно блондинку. Ему, дескать, в Блэйр-Хаусе не хватает женского общества. Тогда якобы Эйзенхауэр возмутился и сказал: «Кастро и Лумумба — оба вышли из „Черной дыры Калькутты“. Неужели никто не в состоянии как-то с ними справиться?»
Отец пожал плечами.
— Возможно, именно это и дало старт нашей операции против Кастро, Никсон воспринял эти слова как прозрачный намек, но я получил от Аллена «добро» только на разговор с Бисселом. А из беседы с последним я понял лишь то, что решение принято и действовать придется через представителей преступного мира, потерявших в Гаване свои казино. Короче, исполнителями станут воротилы, которых обобрал Кастро. Никто, кроме нашего брата, не должен заподозрить, что они пошли на это по каким-то иным причинам, кроме личных, вполне понятных и лежащих на поверхности. «Итак, — сказал Биссел, — теперь, когда у тебя есть генеральный план, заполни пустые графы». — «Не могли бы вы подкинуть идейку, с чего начать?» — спросил я. «Решай сам, — ответил Биссел, ты ведь знаешь кучу людей». Тут он прав, но из той ли они оперы? Пару дней я чувствовал себя полным придурком, Рик. Я так долго пробыл на Дальнем Востоке, что могу отыскать тебе гонконгского заплечных дел мастера, способного по миллиметру вырывать ногти, но, как это ни грустно, знакомств среди классных умельцев в этой милой среде здесь, на родине, у меня — раз, два и обчелся. Короче, я не знал, с чего начать. Казалось, наконец-то, вот оно, а я и не знаю, кто у нас, в Америке, подходящий кадр. Я даже подумал, — попробуй только проболтаться кому-нибудь: сразу лишу наследства, — не звякнуть ли старой подруге Лиллиан Хелман. У нее сто лет назад был роман с Фрэнком Кастелло, которым она до сих пор гордится, и я подумал, что, может быть, она представит меня этому легендарному тигру гангстерских джунглей. Слава тебе Господи, я вовремя одумался. Ведь Кастелло, в сущности, давно вышел из игры. Но тут меня вызвал Биссел и дал наводку. «Работай с Бобом Мэю», — порекомендовал он. Вот это другое дело. Тебе предстоит рано или поздно познакомиться с ним. Трудился когда-то на ФБР, теперь — человек Ховарда Хьюза. Делал кое-что и для нас. В свое время я контачил с Бобом Мэю на Дальнем Востоке, и, должен тебе сказать, это фантастический тип. — Отец помедлил немного, разглядывая ладони. — Вот пока и все, в общих чертах. Иерархически вся ответственность на мне; в оперативном плане — я сижу у кромки поля и жду доклада от Мэю. Такая позиция подсознательно не доставляет мне особой радости. А возвращаясь к тому, откуда все это пошло, Ховард Хьюз приходит на ум так же быстро, как Никсон. Но делать вид, что я всем доволен, не стану. Черт с ним. Где там счет, и поехали назад.
По дороге в Майами он слегка дополнил рассказ.
— Скоро предстоит ряд встреч, — сказал он. — Сам я там, возможно, буду, а возможно, нет. У Мэю свои грязные контакты, а я должен блюсти кое-какую гигиену.
— Я что-то пока не угадываю своей роли.
— Гарри, я заранее не могу предугадать, будет эта работа отнимать у тебя час в день, неделю или же поглотит тебя целиком. Если честно, то я пока сам не уверен, что владею ситуацией.
— Ты никогда не был так скуп на слова, — сказал я. Это было весьма задиристо с моей стороны, но его мрачное настроение побудило меня к этому.
— Развод с Мэри меня чертовски подкосил, — признался отец.
Какое-то время мы ехали молча.
— И виноват только я, — сказал он после паузы. — Мэри свыклась с моими изменами, но не смогла простить, когда я завалил служанку днем на нашу супружескую постель в Токио, — я думал тогда, что Мэри вернется из похода по магазинам не раньше вечера.
— Боже правый, — воскликнул я, — на кой черт тебе это сдалось?
Он вздохнул:
— Слабое оправдание, но, наверное, безопасный секс со временем становится слишком скучным, как встреча со сговорчивым деловым партнером. К тому же в каждом из Хаббардов сидит бесенок. Знаешь, чем я горжусь больше всего в своей жизни? Четырнадцать лет назад, в новогоднюю ночь сорок шестого, первого года без войны, незадолго до того, как мне стукнуло сорок, я трахался — стоя — с девицей, с которой познакомился в тот вечер в клубе «Серых голландцев».
Он примолк, едва сдерживая исповедальный порыв, но ровно настолько, чтобы извлечь из меня:
— Ну и что тут такого особенного?
— А то, что мы занимались этим в четыре утра, стоя на островке Парк-авеню, что между Шестьдесят второй и Шестьдесят третьей улицами, на виду у пары тысяч окон, и я был силен, как никогда. Подъехала патрульная машина, остановилась рядом, и коп-ирландец высунулся из окна со словами: «Эй, чем вы там, черт вас дери, занимаетесь?!» — а я ответил: «Прелюбодействуем, сэр. Мы тут прелюбодействуем и будем этим заниматься, пока стадо не придет домой, а вас — с Новым годом!»
— Ну а он что?
— Кинул гадливый взгляд — типичный коп нью-йоркский! — и укатил.
И отец рассмеялся с неподдельным удовольствием, запасов которого наверняка хватит, чтобы и в будущем со светлой радостью вспоминать о прошлом, а когда он умолк и опять помрачнел за милю-другую до города, я почувствовал, что его снова одолели тоскливые мысли о разрыве с женой. В конце концов он заговорил, но уже на совсем другую тему.
— Знаешь, сын, — сказал он, — я чувствую себя вполне на уровне, чтобы соответствовать тому, что от меня требует эта операция. Однажды в УСС, во время войны, мне пришлось убрать предавшего нас партизана. Кончилось тем, что я задушил его голыми руками. Стрелять не мог — слишком громко. Я никому об этом не говорил до сегодняшнего дня. — Он поглядел на меня. — Но тебе сегодня расскажу. Возможно, я потерял жену, зато нашел сына.
— Возможно. — Я не настолько доверял себе в этот момент, чтобы развивать тему.
— Я имел в виду, что ни с кем до сих пор не откровенничал о том особом чувстве самореализации, какое дает человеку убийство себе подобного, и, поверь мне, это дьявольски острое чувство. Долго, очень долго после этого я не мог понять, хороший я человек или плохой. Но в конце концов понял, что это не важно — я просто отчаянный хулиган. Иными словами, не от того меня воротит, что нам предстоит сотворить, а от того, что не я командую парадом. Пока не я.