Выйдя из уборной, я получаю задание написать несколько туманностей вместо подготовленных нами радиопередач, которые предполагалось пускать в эфир на Кубу после стремительно одержанных побед. Я составляю следующий текст: «Рыба в ярких пятнах. Хавьер несет свою мотыгу. Кит выпустит фонтан воды в полнолуние. Травы колышутся. В землю бросают зерно».
Никто не станет препираться по поводу этого текста.
19 апреля 1961 года, 17.00
Читаю последнее сообщение. Оно поступило в 16.30 по каналу «Блахара»:
СРАЖАТЬСЯ БОЛЬШЕ НЕЧЕМ. УХОЖУ В ЛЕСА. ДОЖИДАТЬСЯ ВАС НЕ МОГУ. = ПЕПЕ.
19 апреля 1961 года, 17.30
Затем пришла запись разговора, окончившегося в 16.40.
«Грэй. Держитесь, мы идем на выручку. И все вам привезем.
Пепе. Сколько времени надо держаться?
Грэй. От трех до четырех часов.
Пепе. Вы не успеете прибыть сюда. Прощайте, друзья. Я разбиваю приемник».
У нас тут считают, что Пепе Сан-Роман, Артиме и их штаб двинулись в болота Сапата. Человек тридцать — сорок из них сумеют добраться до гор Эскамбрай. Подобно Кастро они могут создать там сильную партизанскую группу. Во всяком случае, я подозреваю, что так думают Артиме и Сан-Роман.
19 апреля 1961 года, 18.00
Люди начали уходить из Эпицентра. Кто-то остается. Большинству делать здесь больше нечего. Тем не менее они остаются, как и я. Наверное, нам всем присуща жажда ясности. Мы, видимо, принадлежим к тому сорту людей, что сидят до трех часов ночи, слушая передачи последних известий о какой-то катастрофе в надежде услышать новую подробность.
И одна подробность действительно поступает. В среду утром лидеры эмиграции пригрозили силой выйти из бараков. Бендер сумел их убедить, что это даст повод прессе уничтожить их. Ни о каком достоинстве тогда уже не будет речи. Артур Шлезинджер-мл. и Адольф Берл вылетели сегодня утром туда, чтобы их утихомирить. Теперь появилось сообщение, что лидеры совета сейчас в воздухе и скоро приземлятся в Вашингтоне, где их отвезут на встречу с президентом Кеннеди. У нескольких лидеров (Кардены, Барбаро и Масео) сыновья воюют в Бригаде. У других — братья или племянники. Все они теперь либо погибли, либо взяты в плен. Среди этого моря отчаяния я вижу один положительный для Кеннеди момент. Хорошо, если он примет их в такое время.
Дик Биссел заходил к нам в Информационную и сообщил, что лидеры эмиграции находятся сейчас на конспиративной квартире под Вашингтоном.
«Не сопроводите ли вы их в Белый дом?» — говорит Биссел Ханту.
«Я не могу им показаться, — отвечает Ховард. — Они верили мне, я не могу смотреть им в лицо».
Вместо Ханта сопровождать их будет Фрэнк Бендер. А я думаю о том, что дико коррумпированный и полностью скомпрометированный Тото Барбаро будет беседовать с президентом. Впрочем, какое это имеет значение?
Филлипс шепчет мне на ухо: «Я думаю, Ховард не может смотреть в лицо не кубинцам, а президенту. Могу поклясться, Ховард хотел бы видеть Кеннеди на шесть футов под землей, и не могу сказать, что я с ним не согласен».
Последнее, что я прочел перед тем, как уйти из Эпицентра, была поступившая по телетайпу заметка из «Майами ньюс»: «Бунтовщики, совершившие высадку на Кубе, утверждают сегодня, что продвинулись на пятьдесят миль в глубь территории и одержали первую большую победу в боях за свержение Фиделя Кастро».
Ну а в 21.00 усилиями «Лема Джонса и К°» выйдет бюллетень № 6, который подтвердит этот несуществующий факт.
Посылаю последние инструкции в Долину Счастья. Завтра один из оставшихся «Б-26» возьмет на борт наши нераспространенные листовки и сбросит их в море в сотне миль от берега.
На этом я кончаю свой дневник, в котором старался ничего не драматизировать, выбрав стиль, подобающий некрологу. Теперь, поскольку я все еще жив, перенесу эти страницы из сейфа Кэла в свой.
41
Аллен Даллес вернулся из Пуэрто-Рико ранним утром в четверг с жутким приступом подагры. Он сказал своему отцу, приехавшему встречать его на военную базу Эндрюс: «Это худший день в моей жизни».
В то же утро трое лидеров эмиграции летели из Вашингтона назад в Майами, к своим семьям, и я сопровождал их на случай возникновения каких-либо проблем. Хотя было сочтено неприличным отправлять кубинцев назад одних, ни один из моих начальников не захотел взять на себя эту миссию, и я предложил сопровождать их за минуту до того, как мне это поручили бы.
Поездка прошла спокойно. Мы сидели в своих креслах мрачные, словно участники похоронной процессии, а по прибытии, как только разобрались с транспортом, торжественно простились, пожав друг другу руки. Ясно было, что наше управление стояло у них поперек горла.
Поскольку с заданием до полуночи было покончено, а следующий военный самолет летел в Вашингтон лишь вечером, я решил поехать в город, запарковать машину и погулять по апрельскому теплу. Переходя через Вторую улицу, я почувствовал желание зайти в католическую церковь Иисуса Христа, благородное строение в сто восемьдесят футов в ширину и немногим менее трехсот футов в длину, с характерными для Майами розовыми и зелеными стенами и золотисто-желтыми приделами. Я несколько раз заходил туда в последние десять месяцев, ибо там был тайник-молитвенник, лежащий на пятом месте тридцать второго ряда в южном крыле.
Так что да, я знал церковь Иисуса Христа на Второй улице. Заходил я туда и без дела после страстных свиданий с Моденой, сам не знаю почему, но церковь действовала на меня умиротворяюще, я даже подумывал (хотя и понимал, что вовсе к этому не склонен): не соблазнится ли еще один сторонник епископальной церкви стать католиком. Следуя этому импульсу, я однажды даже предложил Модене встретиться в церкви, там, где молящиеся ставят свечи, — по-моему, это вызвало у нее раздражение. Она больше года не бывала в католическом храме, да и то присутствовала на свадьбе другой стюардессы.
Сегодня в храме не было пусто. Последняя месса окончилась больше часа тому назад, а следующая должна была начаться только к вечеру, однако скамьи не пустовали: всюду молились женщины. Мне не хотелось вглядываться в их лица, потому что многие из них плакали. Привыкший к тишине, всегда царившей в торжественном молчании церкви, я наконец осознал — как осознает пьянчуга, внезапно очутившись на краю моря, — что сегодня в церкви нет тишины. К небу возносились стенания. Из горла мужчин и женщин, матерей и отцов, братьев и сестер бойцов погибшей Бригады лилось горе, и ощущение огромной потери с такой силой обрушилось на меня, что впервые в жизни я увидел на кресте страдающего Христа и подумал: да, он действительно страдал, и вот как, должно быть, оплакивали его те, кто стоял в тени креста, слышал его агонизирующие стоны и страшился того, что мягкость души может навеки исчезнуть на этой земле.
Вот что я почувствовал, понимая, что это всего лишь видение. Под моей болью клокотала ярость. Я не испытывал нежности или любви, я чувствовал величайшую злость сам не знаю на кого — на президента, или на его советников, или на само мое ведомство? Владевшую мною ярость можно сравнить с яростью человека, которому машиной только что оторвало руку, и он не знает, кого винить — машину или палец в конторе наверху, который нажал на рычажок и включил машину.