Мог он быть прав? Я почувствовал невыносимую ярость. В этот момент я был, пожалуй, физически не менее сильным, чем мой отец. Я, безусловно, не боялся Шеви — боялся только (будучи истинным сыном Хаббарда), что могу убить его голыми руками. Да, я мог уничтожить его, но не мог посадить под арест. Он же мое творение. И в то же время я не мог избавиться от жалкой картины, возникшей перед моим мысленным взором. Глядя на этого франтоватого человека в моей гостиной, я видел перед собой его голову, засунутую Батлером в унитаз.
— Уезжайте — и все, — сказал я. — Я не собираюсь вас забирать.
Шеви проглотил остаток рома и встал. Он был бледен. Могу ли я утверждать, что поступил по-христиански, подталкивая его к отъезду в Гавану, куда он не стремился всей душой?
— Salud, caballero, — сказал он и, не задерживаясь, вышел.
Через десять минут после того, как Шеви ушел, я уже ругал его на чем свет стоит. Я понимал, что наградил себя новой навязчивой мыслью. Меня терзали опасения. Когда через два-три дня я отправился в Вашингтон, атмосфера там показалась мне столь же тягостной, как во время урагана в Майами. Вашингтон, каковы бы ни были пороки этого города, никогда не славился призраками и суеверными страхами. Однако мне он казался именно таким. Я предал управление. Это чувство разрослось во мне настолько, что я наконец обратился к Богу. Грех и кара составили уравнение в моем мозгу. И я дал клятву, что отныне — как бы мне это ни претило и сколько бы меня ни раздирала тревога — я посвящу себя убийству Фиделя Кастро.
34
Накануне нашего отъезда в Париж Кэл получил по коротковолновому радио сообщение от одного из своих агентов в Гаване. Его ставили в известность, что накануне вечером, 19 ноября, Кастро приезжал в отель к Жану Даниелю и в течение шести часов давал ему интервью.
Хотя о том, что было сказано в ходе того интервью, мы узнали лишь 7 и 14 декабря, когда в «Нью рипаблик» появились статьи Жана Даниеля, мой отец уже 20 ноября начал строить предположения.
— Встреча с Даниелем произошла в связи с тем, что сказал Кеннеди два вечера назад в Майами, — объявил Кэл. — «Это, и только это, разделяет нас». Потому Кастро и отправился к Даниелю.
Я молчал, и Кэл добавил:
— Ты так же переживаешь это, как и я?
— Во всяком случае, это известие делает более целенаправленной нашу поездку.
— Да, время зря мы не потратим, верно?
Через несколько недель я прочту все, что, по словам Даниеля, сказал ему Фидель Кастро 19 ноября. На дворе стоял декабрь, и к тому времени я уже забыл о своей клятве и придерживался противоположных взглядов. Я подумал тогда, что бы чувствовал, знай я содержание интервью Даниеля до отъезда в Париж. Поверил бы Кастро? И если бы поверил, то готов ли был сказать отцу, что совесть не позволяет мне иметь дело с Кубелой и что, если Кэл того потребует, я готов уйти из управления? Я не мог сказать в декабре, каковы были бы мои чувства в ноябре, так как все перспективы изменились. Мысли об отставке вызывали теперь лишь тупую боль. Принять решение о том, чтобы расстаться с профессией, не легче, чем ампутировать ногу.
«НЬЮ РИПАБЛИК», 14 декабря 1963 года
Жан Даниель
Я провел три напряженных, плотно забитых работой недели на «Жемчужине Антильских островов, пропахшей ромом и победоносно-сексуальной», как описывают Кубу брошюры для американских туристов, до сих пор лежащие в отелях Гаваны, и все время считал, что никогда не встречусь с Фиделем Кастро, а потому беседовал с фермерами, писателями и художниками, активистами и контрреволюционерами, министрами и послами, Фидель же оставался недосягаем. Меня предупредили, что он не желает больше принимать журналистов, особенно западных. Я практически уже оставил всякую надежду увидеться с ним, как вдруг вечером того дня, на который я наметил отъезд, ко мне в отель явился Фидель Кастро. Он слышал о моем интервью с президентом Кеннеди. Мы поднялись ко мне в номер в десять вечера и вышли из него только на следующее утро. Здесь я воспроизвожу лишь ту часть интервью, которая является ответом на высказывания Джона Ф. Кеннеди.
Фидель слушал мой рассказ со всепоглощающим, страстным интересом — дергал себя за бороду, передвигал на голове берет парашютиста, оправлял свою партизанскую куртку и все это время не спускал с меня глубоко запавших, живых, искрометных глаз… Он заставлял меня повторять некоторые высказывания президента, особенно те, в которых Кеннеди критически отзывался о режиме Батисты, а также те, где он обвинял Фиделя в том, что тот чуть не развязал гибельную для человечества войну.
Закончив изложение, я ожидал взрыва. Вместо этого наступила долгая тишина, спокойное, ироничное обдумывание. Не знаю, возможно, Фидель изменился и карикатуры в западной прессе, изображавшие его этаким сорвавшимся с цепи безумцем, отражают реальность, отошедшую в прошлое. Знаю одно: за те два дня, что я провел с Кастро (а в течение их многое происходило), он ни разу не терял спокойствия и умения владеть собой.
«Я полагаю, что Кеннеди искренен, — заявил Фидель. — Полагаю также, что сегодня искренность имеет политический вес. Сейчас поясню, что я имею в виду. Я не забыл макиавеллиевскую тактику и уловки, попытки осуществить вторжение, давление, шантаж, организацию контрреволюции, блокады и прежде всего меры, принятые против нас задолго до того, как появился предлог — коммунизм. Но мне кажется, Кеннеди унаследовал тяжелую ситуацию: я считаю, что президент Соединенных Штатов никогда не бывает по-настоящему свободен, и думаю, что сейчас Кеннеди ощущает это отсутствие свободы. Мне кажется также, что теперь он понимает, насколько неправильно его информировали, например, о реакции Кубы во время неудавшегося вторжения в заливе Свиней. Я думаю также, что Кеннеди реалист: он теперь понял, что нельзя взмахнуть дирижерской палочкой — после чего мы исчезнем вместе со взрывной ситуацией в Латинской Америке.
Сейчас одна обстановка. А год назад, за шесть месяцев до того, как ракеты были размещены на Кубе, мы с разных сторон получали информацию, предупреждавшую нас, что готовится новое вторжение на остров.
Что было делать? Как предотвратить вторжение? Хрущев спросил, что нам требуется. Мы ответили: Сделайте все необходимое, чтобы убедить Соединенные Штаты, что любое нападение на Кубу будет равносильно нападению на Советский Союз. Мы имели в виду заявление, договор о союзе, обычную военную помощь. Русские сообщили нам о своей озабоченности: во-первых, они хотели спасти кубинскую революцию (иными словами, честь социализма в глазах мира) и в то же время хотели избежать мирового конфликта. Они рассуждали так: если будет оказана обычная военная помощь, Соединенные Штаты могут, несмотря на это, осуществить вторжение, тогда России придется ответить и развяжется мировая война.
Заявляю вам здесь и сейчас, что русские не хотели и сегодня не хотят войны. Достаточно поехать к ним, посмотреть, как они трудятся, почувствовать их экономические трудности, увидеть, как они стараются повысить уровень жизни людей труда, и вы поймете, что они далеки, очень далеки от мыслей о провокациях или господстве. Тем не менее перед Советской Россией были две возможности: неизбежность войны, если кубинская революция подвергнется нападению, или угроза войны, если Соединенные Штаты откажутся отступить перед ракетами. Русские выбрали социалистическую солидарность и угрозу войны.
В таких обстоятельствах как могли мы, кубинцы, отказаться разделить риск, на который люди пошли ради нашего спасения? Это был для нас вопрос чести, согласны? Вы не считаете, что честь играет роль в политике? С вашей точки зрения, мы романтики, верно? Возможно, так оно и есть. А почему бы и нет? В любом случае мы бойцы. Словом, мы согласились на размещение ракет. И могу добавить, что для нас, кубинцев, не было большой разницы, умрем мы от обычной бомбардировки или от водородной бомбы. Однако мы не ставили под угрозу всеобщий мир. Это Соединенные Штаты угрожали миру, грозя войной задушить революцию…»
Затем разговор перешел на созданный Кеннеди союз ради прогресса в Латинской Америке.
«В известном смысле, — сказал Кастро, — это была хорошая идея, определенного рода прогресс, стремление приспособиться к необычайно стремительному развитию событий в Латинской Америке. Но хорошие идеи Кеннеди не дадут никаких результатов… Многие годы американцы проводили политику поддержки латиноамериканских олигархий. Внезапно появляется президент, который пытается создать в латиноамериканских странах впечатление, что Соединенные Штаты больше не поддерживают диктаторов. Что тут происходит? Тресты видят, что их интересы в какой-то мере ущемлены; Пентагон считает, что его базы в опасности; могущественные олигархии во всех латиноамериканских странах предупреждают своих американских друзей, и те саботируют новую политику — короче, все выступают против Кеннеди».