Отец жестом указал мне на одно из двух пыльных кресел и принес из кухонного шкафа полбутылки дешевого виски, которое мы пили с водой, безо льда. Он, однако, включил холодильник, и тот загудел достаточно громко, чтобы обескуражить микрофоны, если они где-то тут спрятаны. В этот момент моей жизни я был особенно чувствителен к возможному присутствию подслушивателей, тем более что у Зеркального пруда я прослушал курс по электронному наблюдению, и сейчас подумал, чем объяснить отцовское постукивание пальцами по столику у кресла — нервозностью, усталостью или давно приобретенной привычкой устраивать побольше шума, чтобы обойти любые подслушивающие устройства, кроме самых совершенных. Еще меньше я, конечно, понимал, объясняются ли мои мысли излишней или недостаточной паранойей.
— Я хочу поговорить с тобой о Хью и Билле Харви, — сказал отец. — Я очень хорошо отношусь к Хью, но должен сказать тебе: он не идеален. И это чертовски плохо, так как он почти идеален, если ты понимаешь, о чем я.
— Не понимаю.
— Ну, когда человек на девяносто восемь процентов идеален, ему чертовски не дает покоя то, что он не дотягивает эти два процента. У нас в Фирме лучше Хью никого, пожалуй, нет. Он — самый блестящий и, безусловно, один из самых образованных людей, да и мужества ему не занимать. Настоящий гибрид пантеры и горной козы. Не надо его злить и не надо подначивать, чтобы он прыгнул.
— Дассэр, — сказал я, — я очень высокого мнения о нем.
— Я не против — пусть прыгает, но я не уверен, не хочет ли он, чтобы ты прыгнул вместе с ним. — И отец выбросил вверх руки, как бы в знак извинения, что не может сказать мне больше.
— Это как-то касается секрета огромной важности? — спросил я.
Он тяжело закашлялся с неприятными глубинными хрипами. В его могучей груди, должно быть, скопилось немало мокроты. Отцу не было еще и пятидесяти, но этот кашель от злоупотребления алкоголем и никотином, в котором перекатывались, как гравий, хрипы, казалось, исходил от более старого человека, сидевшего в этом могучем теле.
— Да, — сказал он. — Хью не следовало говорить об этом. Я знаю, что ничего не скажу тебе и не сказал бы, даже если бы мог, потому что не хочу возлагать на тебя ответственность за хранение такого секрета, настоящей государственной тайны. Скажи мне в таком случае, почему Хью считает возможным доверить тебе его для ориентации?
Естественно, ответа на этот вопрос у меня не было.
— Он, безусловно, тебе все скажет, — продолжал отец. — Смотри, никому об этом не говори, но Хью выдает больше секретов, чем положено человеку его положения. Он как бы сам с собой заключает пари. Я думаю, это порождает у него чувство собственной грандиозности.
Я решил, что отец, по-видимому, выпил сверх меры, так как почувствовал, что его мысли уходят в сторону от меня. Внезапно он резко выпрямился.
— Дело в том, что Хью не должен никому доверять. Он не имеет права это делать после Филби. Ты слышал про Кима Филби?
— Кое-что, — сказал я, одновременно пытаясь вспомнить, что говорил о нем лорд Роберт.
— Филби чуть не сыграл в судьбе Хью роковую роль. Филби был самым тесным образом связан с Берджессом и Маклином. Слыхал о них?
— Это не было в газетах? Берджесс и Маклин были из британского министерства иностранных дел и работали в нашей стране, верно?
— Чертовски верно, — сказал Кэл. — Когда в пятьдесят первом году Берджесс и Маклин исчезли, а потом объявились в Москве, у нас тут все разделились на лагеря. Сказал Филби Берджессу и Маклину, чтобы они мотали отсюда, или нет? Старые друзья переставали разговаривать друг с другом, если один считал, что Филби виновен, а другой — нет.
— А ты в каком был лагере?
— За Филби. Как и Хью. Ким Филби был другом Хью, и моим тоже. Мы частенько выпивали вместе в Лондоне во время войны. Можно было поклясться, что Филби — прекраснейший малый. Он слегка заикался. Но очень нас смешил, когда наконец выжимал из себя слова. А он бывал очень забавным, когда напьется. — Тут отец внезапно умолк.
Я ждал продолжения, но его не последовало. Через какое-то время он зевнул.
— Пожалуй, я готов укладываться, — сказал он. — Я подцепил в Джакарте этот микроб — так и сшибает с ног. Интересно, как он выглядит под микроскопом? — Он улыбнулся от сознания, что знает свои физические недостатки, и добавил: — Не будем больше говорить о Киме Филби. Слишком это угнетающе на меня действует. Дело в том, что, когда все окончилось, Хью выглядел очень некрасиво. Люди, выступавшие против Филби, явно победили. И к этому приложил руку Билл Харви. Когда Хью станет рассказывать тебе эту историю — а он ее расскажет, если ты попросишь, — то будет изображать все так, будто чуть ли не с нежностью относится к Харви. Он вынужден так себя вести. Сейчас мы почти уверены, что Филби работал на КГБ. Поэтому Хью вынужден более или менее прилично отзываться о Харви. Не верь ему. Он ненавидит Билла Харви.
«Тогда почему же меня посылают в Берлин?» — хотелось мне спросить.
— Тем не менее, — продолжал отец так, будто я произнес свой вопрос вслух. — Послать тебя в Берлин — это хорошая мысль. Я напишу это письмо. Тебе не помешает, чтоб тебя немножко пообломали. И Билл Харви как раз тот, кто может это сделать.
На сем я был отпущен спать. В соседней комнате было две односпальные кровати, застеленные простынями и одеялами. Я долго лежал, вслушиваясь, как время от времени вскрикивает во сне отец, издавая отрывистый, лающий звук, и наконец забылся глубоким, похожим на обморок сном, в котором мне явился Билл Харви, увиденный глазами Киттредж. Она ведь однажды описала мне его.
«Мы знаем одного человека из Фирмы, жуткого типа, который даже на ужин ездит с револьвером, в кобуре под мышкой. Верно, Хью?»
«Да».
«Гарри, он похож на грушу — плечи узкие, а туловище в талии толстое. И такая же голова. Как груша. Глаза выпученные. Настоящая лягушка, этот человек, но я заметила, что у него прехорошенький ротик. Маленький и красиво изогнутый. Четко обрисованный. Рот красавицы на лице лягушки. Такого рода вещи дают еще больший ключ к пониманию Альфы и Омеги, чем правая и левая стороны лица».
Так это Билл Харви стоял передо мной в конце сна? Странное чувство посетило меня в ту ночь и далеко не неприятное. Я почувствовал, что Западный Берлин приближается к моей жизни. Моя первая заграничная командировка ждала меня. Даже эта мрачная конспиративная квартира с ее застоявшимся запахом сигарет и мокрых кончиков сигар, с ее призраками людей, дожидающихся прибытия других людей, была предвестником грядущих лет. Мое одиночество может быть полезно для такой цели. Жалкая обстановка этой серой квартиры, призрачной при свете, проникавшем сквозь ставни с улицы, и казавшейся сейчас бурой, как старые газеты, позволяла мне понять, почему отец остановился здесь, а не в отеле. Конспиративная квартира — это эмблема нашей профессии, наша монашеская келья. Возможно, потому отец и придумал столь прозрачный намек, что он живет в квартире приятеля. Пытаясь проникнуть в его легенду, я буду смотреть на эту квартиру глазами первооткрывателя. Многие встречи в Западном Берлине будут выглядеть вот так же, подумал я, и был прав.