Виниловое сиденье ледяное на задней поверхности ног Дженны — она с трудом сдерживает очередную дрожь.
Дженна думает, что замечание Эстер скорее проверка, нежели утверждение, — словно та хочет убедиться, что дневник сновидений не затмил всё же её собственный подарок теперь, когда пыль вечеринки осела. — Я кстати утром в него написала, — говорит она, позабавленная гримасой Эстер. — Мне снился медведь и пауки. Разве не странно?
— Я не люблю пауков, а медведей — тем более, — говорит Эстер, глядя в окно, за которым их знакомый квартал уплывает прочь, как мираж. — Они едят людей.
Когда Дженна добирается домой тем вечером, настроение у неё — хуже некуда.
Для начала — какой-то паршивый мальчишка по имени Стивен Дуэйн Эллисон Джуниор, которого в округе называли серийным убийцей бродячих кошек и белок, опрокинул за обедом свой чёртов шоколадный молочный коктейль, часть которого потекла по столу и пролилась на её платье. Она провела десять минут в туалете, рыдая и пытаясь вывести пятно водой и бумажными полотенцами, из-за чего опоздала на пятый урок, а противный мистер Дженсен вручил ей карточку опоздания, хотя она ему объяснила, что случилось, — и было очевидно, что она плакала. А чтобы уж совсем добить этот день, маму Эстер заехала за ней в школу — поехать по магазинам. Они позвали Дженну с собой, но ей было так стыдно за своё дурацкое платье (и это проклятое бурое пятно от шоколадного молока Стивена Дуэйна Эллисона Джуниора), что она отказалась, а потом чуть снова не разревелась в автобусе. Одна.
— Мама! — кричит она, входя в парадную дверь, заглядывает на кухню, потом в гостиную, но матери нигде нет. Потому что её, конечно, нет здесь — не стоит, не ждёт её (и не ждёт на крыльце, как обычно).
Вместо этого Дженна находит мать в спальне. Сидит на её кровати.
Читает её дневник сновидений.
— Мама?
Мать слышимо ойкает от неожиданности, едва не уронив увесистую книгу на пол — одна рука стискивает ткань платья у сердца. — Господи, солнышко, ты меня напугала.
Глаза Дженны сужаются. — Что ты делаешь?
Смутившись, мать закрывает книгу и аккуратно кладёт её на тумбочку. — Мне стало интересно. Я хотела… Ну, хотела почитать про значения некоторых снов, понимаешь?
— Зачем? И ещё — посмотри на моё платье.
Мать бросает взгляд на маленькое пятно (потому что оно маленькое, осознаёт Дженна в отступившем угаре своего адского дня) и устало кивает. — Отстирается, милая.
Почувствовав себя вдруг немного по-дурацки, Дженна идёт к комоду и достаёт джинсы и футболку. Снимает жёлтое платье и протягивает его матери, которая ещё раз взглядывает на пятно, а затем прижимает платье к груди — как будто оно нуждалось в утешении. — И если честно, мне самой приснился очень странный сон прошлой ночью. Он был… тягостным. Вот я и не знаю — хотела посмотреть, вдруг там что-то про это…
Дженна натягивает джинсы, дёргает рубашку через голову (слегка раздражённая тем, насколько ей удобнее без платья), потом садится на кровать рядом с матерью, подоткнув ноги под себя. — Что за сон?
Хочется спросить: Тебе снился медведь? Пауки?
Но мать лишь вздыхает, машинально водит пальцами вдоль рукава своей блузки. — Мне снился твой отец. Он что-то говорил мне… но я не могла разобрать что. Как будто он был за стеклом или что-то вроде того… а он всё говорил и жестикулировал безумно — будто был расстроен, или ему было больно.
— Ух ты, — тихо произносит Дженна. Мать редко упоминала об отце, и сама Дженна не сохранила о нём никаких воспоминаний — он умер, когда она была ещё младенцем. Но она знает, что мать очень любила его, и что он был единственным ребёнком Наны.
Дженна думает, что отчасти причина, по которой мать не говорит об отце, в том, что Нана помогла им после его смерти. Дала деньги на дом, на жизнь. Как будто они заключили соглашение, мать и Нана: деньги в обмен на молчание. Сделка, которая, по её тихому убеждению, медленно разбивала матери сердце. Как рука, давящая на треснувшее стекло, — каждый новый разлом на одну долю удара ближе к тому, чтобы разлететься вдребезги.
Другая причина, знала Дженна, в том, что Нана обвиняла её мать в смерти отца. Как будто это была её вина — то, что её папа… сделал то, что сделал. О подробностях Дженна знает лишь потому, что Эстер однажды подслушала, как их матери разговаривали поздним вечером над пустой бутылкой вина. Дженна помнит пылавшие румянцем щёки Эстер от возбуждения, когда та пересказывала услышанное.