Она вылезает из кровати, чтобы сходить в туалет, а потом думает: то ли надеть свитшот поверх пижамы и пойти смотреть телевизор, желательно свернувшись под пледом (в доме было прохладно), — то ли просто снова лечь спать, раз воскресенье и нет ещё шести утра.
Зевая, она выбирает сон вместо телевизора и залезает обратно в постель.
Когда она просыпается во второй раз тем утром, окно светится тёплым жёлтым солнечным светом. Она наклоняет к себе экран заряжающегося телефона и с удивлением видит, что уже больше десяти — одновременно довольная и удивлённая тем, что мать не зашла разбудить её на завтрак. Она потягивается, откидывает одеяло и ощущает себя куда более бодрой и умиротворённой, чем когда просыпалась раньше, и радуется свободному дню, когда можно делать что хочется.
Во время короткого второго сна ей ничего не снилось, и подробности первоначального кошмара — того, от которого она проснулась в слезах, — вспоминаются с трудом. Из любопытства она открывает дневник сновидений, чтобы перечитать запись.
По мере того как подробности возвращаются, настроение у неё портится — она злится на себя за то, что вообще стала ворошить дурацкий сон.
Но именно когда она добирается до конца записи, ужас чистой пробы заполняет её грудь, как ледяная вода, — замораживает лёгкие, заставляет сердце биться быстрее, быстрее…
Ниже аккуратно напечатанных строк её кошмара — две строчки текущим курсивом.
Это был не сон, моя хорошая.
Твоя мать мертва.
Широко распахнув глаза, Дженна перечитывает вторую строчку.
Твоя мать мертва.
Почерк легко узнаваем. Она видела его на поздравительных открытках; однажды — на открытке, присланной из Италии.
Это был почерк Наны.
Дженна швыряет книгу и выпрыгивает из кровати. Распахивает дверь спальни и несётся по дому с криком: — Мама! Мамочка!
Когда она видит мать, сидящую за кухонным столом с газетой и кофе — кружка на полпути между столом и губами, лицо — маска удивления перед лицом дочерней паники, — Дженна кидается к ней и обвивает руками, рыдая в голос.
— Господи, Дженна, что случилось?
Дженна мотает головой, втирая слёзы в плечо маминого мягкого халата. — Кошмар приснился, — говорит она и решает, что лучше на этом и остановиться.
В остаток того воскресенья Дженна избегает заходить в свою комнату.
Она звонит Эстер с дивана в гостиной, и они говорят обо всём и ни о чём. Пока мать готовит ужин, она смотрит фильм, потом читает книгу за обеденным столом, когда посуда убрана и кухня прибрана. К девяти часам вечера она понимает, что вечно там не просидит, и — скрепя сердце — идёт к себе готовиться ко сну.
Всё, казалось бы, осталось прежним. Кровать по-прежнему не застелена, и под ней никого нет (она проверила). Единственное окно закрыто и заперто. Лампочки не мигают, и в шкафу ничего нет, кроме одежды (тоже проверила).
Дневник лежит на тумбочке — закрытый и безобидный.
Она принимает ванну, надевает пижаму, целует маму на ночь и залезает в кровать, мысленно вознося безмолвную молитву темноте, чтобы сны не приходили.
Прежде чем она успевает полностью провалиться в сон, в её комнату входит кто-то — что-то .
Полы у них в доме старые, незастеленные — дубовые доски, — и она отчётливо слышит скрип каждого шага, пока кто-то двигается вдоль кровати с её ног.
Лицо Дженны отвёрнуто от двери, к дальней стене, — но она не открывает глаза. Не хочет знать. Не хочет видеть.
Шаги уже у кровати.
Двигаются от её ног к голове.
Дженна слышит тихое дыхание, потом слабый шелест страниц, лёгкое царапанье ручки по бумаге. Почти неслышимый стук: книга ложится обратно на тумбочку, щёлкает надетый колпачок ручки.
Пауза — та, что кажется перепуганному сознанию Дженны вечностью. Она ждёт, дрожа от страха, — не почувствует ли прохладной руки на голове или плече; не потянут ли простыни медленно с её тела, вниз, мимо бёдер, мимо ног. Оголив её перед тем, кто стоит у кровати.
Но потом шаги удаляются по полу, обратно к двери, которая скрипит с неохотой при открытии, а затем мягко закрывается.
Дженна не знает, сколько она пролежала так — трясясь, с учащённым дыханием, с онемевшим от страха сознанием. Не знает, потому что в какой-то момент — каким-то образом — она засыпает и больше не просыпается до утра, пока чириканье птиц в будильнике телефона не сообщает ей, что пора вставать в школу.