Я пересёк улицу, вдоль дороги тянулся караван домов. Они здесь так давно, что корнями вросли глубоко в землю, и там, в слепой темноте создали невидимую сеть. И как книга не может существовать без автора, так дом не может существовать без хозяина. Но люди безответственны, они легко оставляют всё, что не могут взять с собой на пути к своему счастью. Так и остались здесь дома – призраки, пропавшие среди живых. Они медленно теряли свой человеческий облик, как труп постепенно теряет свои человеческие черты. Крыша прогнила и выгнулась, словно раздавленная горем, глаза вместо слез, наполнились песком, в мёртвом дереве росла пустота. На дверях бывшими хозяевами был оставлен замок, чтобы память не могла их преследовать.
Поля стояли пустые, как бритые солдатские головы, солнце рассеивало словно пряха свой весёлый свет. В воздухе играл вальс расставания. Я шёл, прислушиваясь к шороху собственных мыслей. По обочине рассыпались птицы, точно потерянные кем – то по дороге, отбивали поклоны придорожные веники, скрипели деревья, не знавшие любви, как поднявшиеся из – под земли скелеты, их верхушки украшали обнажившиеся птичьи гнёзда, словно венки. Кругом настала тишина, словно вершился суд, бетонные столбы стояли как строгие конвоиры с серыми лицами. Ветер прочёсывал округу в поисках лёгкой добычи, шерстил каждый куст. В долине лежала река – магистраль жизни. Перед зимой она, как покойник перед погребением, преобразилась, по сторонам горели свечи рябин. Здесь она делала крутой поворот, и потому вода в ней бурлила, словно водяные устроили дебош в глубине, поднимая со дна шумную, как мыльный раствор, пену. Вода отчаянно сопротивлялась подступающей к самому горлу ледяной удавке. По реке вниз сплавлялись последние дары волховской осени – чёрные яблоки. Кругом шипел камыш, как змеиный хор - «Шшкушно, шштрашно…». С горы катилось, словно волна, роковое биение колокола, пронимая до дрожи. Я уже порядком замёрз и глаза от холода давились слезами. Взгляд мой устремился в тёмную и холодную воду, словно кто – то со дна также смотрел на меня жёлтыми глазами. Всё моё физическое свойство сосредоточилось во взгляде, точно из глубины этот кто – то требовал меня к себе. Он словно высасывал из меня всё злое и ложное, как высасывают яд из раны. Ах фантазия, счастливый сон идиот, возьми меня с собой в свои скитания. То, что во мне сейчас приключилось было ужасным вздором и свалкой, но разве не из этого сора произрастает чистое творчество. В этой неустроенности было что-то фатальное, почти апокалиптическое, в конце концов религиозное. Здесь я вздрогнул, словно пронзённый вражеской стрелой, что-то холодное и мокрое едва коснулось моей щеки, как поцелуй рыбы. Это сорвался с неба первый несмелый снег. Небо осенью тоже начинает опадать, облака рассыпаются в мелкую пыль, которая застывает в околоземном воздухе, как пенка на молоке. Ветер отчего – то затосковал и теперь, как старый еврейский портной плакал на скрипке.