Ощутишь вдруг такое томленье
Дней прошедших и тех, что идут.
Будто годы,
сжимая в мгновенья,
Призывает к себе страшный суд.
* * *
Бабье лето в конце сентября
Дарит душам добро и надежду.
Может, осень ругали мы зря.
Не за гранью еще мы, а между.
Между гранями зла и добра,
Между старым и новым заветом.
Бабье лето. И солнце с утра,
Словно вестник грядущего лета.
* * *
Неторопливость выходного дня –
В ней роскошь делать то и это…
Пусть за окном – зима иль лето,
Будильнику нет дела до меня.
Неторопливость выходного дня –
Так вот чего, друзья, нам не хватает.
А жизнь, как в детстве эскимо,
так быстро тает,
Вокзальной суетой маня…
* * *
Проникнувшись, приникнув,
замолчав,
Как птицу, на груди отогревая
Твою улыбку и печаль,
Вдруг ощутить, что ты –
полуживая,
То ли от радости, а то ли от невзгод.
И ветра дуновенье
под лопаткой…
Не делится судьба
даже на год,
И даже на мгновенье
без остатка.
* * *
Чужое счастье, как синица,
Забилось вдруг в моих руках.
И я похож стал на убийцу,
Превозмогающего страх.
Сквозь стыд, как будто сквозь
терновник,
Я пробирался,
чуть дыша,
Хоть не была ни в чем виновна
Пока еще моя душа…
* * *
Как быстро краснеют
рябины в саду
Кому-то на радость,
а вдруг на беду,
И что за примету
таит в себе гроздь
Алеющих ягод –
о жизни ли грусть,
Морозов грядущих
невнятная весть?..
Лишь ветер в ответ
прошептал мне:
“Бог весть…”
Из книги “Усталый караул”
* * *
Город европейский мой
с неевропейской культурой.
Со своей китайскою стеной
и конною скульптурой,
С пыльным небом
и промышленным ландшафтом.
Где к заводу примыкает шахта,
Где над церковью – немым укором крест.
Где на кладбище убогом
не хватает мест.
Город мой,
любимый
и проклятый,
Мы с тобою друг пред другом
виноваты.
Я виновен в том,
что грязный ты
и серый,
Ну а ты – что мы живем без веры,
Погружаясь,
словно в Дантов ад,
В женский мат
и в детский мат,
Совесть, как друзей своих теряя.
Город мой, под звон твоих трамваев,
Как когда-то под церковный звон,
Жизнь проходит, как тяжелый сон,
Жизнь проходит, словно лотерея,
И от неудач своих дурея,
Ищем мы
виновных
каждый час.
Город мой,
прости сегодня нас…
* * *
Афишной тумбы артистичный профиль.
Репертуар: Чайковский и Прокофьев.
И рядом – шариковой ручкой мат.
И сообщение о том, что Верка – дура
Над штампом “Управление культуры”
Уму и сердцу много говорят.
О том, что нескончаемы мытарства
На сцене, наяву. Что нет лекарства
от дурости и хамства.
Только есть надежды на великую
Культуру,
На музыку ее, литературу,
На совесть и порядочность. На честь…
* * *
Здесь все, как прежде,
все, как прежде.
Сквозь неизменное житье
Наивный краешек надежды
Ведет сознание мое.
Враньем и правдой переполнен,
Искал я старые следы,
И, словно Людвиг Ван Бетховен,
Оглох в предчувствии беды.
Знакомых улиц душный вечер,
И снятый с прошлого покров…
Сквозь разговоры, лица, встречи
Невинная сочится кровь…
* * *
Ю. Ротенфельду
Мне все еще как будто невдомек,
Мне кажется, что я не понимаю…
Стучит будильник,
но молчит звонок,
Звучит симфония,
не первая – седьмая.
Какой сумбур!
Какая благодать!
И первый день
похож на день последний.
О чем там говорить,
о чем молчать,
Когда уже ломают дверь
в передней.
* * *
Идут незримые минуты,
но внятен их тревожный гул.
Не забирай мою цикуту,
Я все равно уже хлебнул.
Не забирай, прошу, не трогай,
Ты видишь – нет на мне лица.
Я подышу перед дорогой,
Я это выпью до конца.
Я все равно уже отравлен,
Но мне отрава эта – всласть.
Там, где от центра до окраин
Не слаще выжить, чем пропасть.
И пусть свеча почти задута,
Я и допью, и допою.
Не забирай мою цикуту,
Пускай отраву, но мою!
* * *
Неласковый пейзаж отчизны
милой –
Неубранных полей глухая злость и сила,
Небес клубящихся извечная тоска,
И путник, как страна,
готовый для броска,
Неведомо куда, но поскорее…
И украинцев жаль,
и русских,
и евреев,
И всех детей измученной земли,
Тех, что идут,