Брать семью на Слобожанщину, куда он был назначен для наведения порядка (так и сказало первое лицо государства при короткой встречи с глазу на глаз: «Наведи порядок, Василий Егорович, полагаюсь на тебя»), Емченко не стал. Оснований на то было больше, чем достаточно: во-первых, судьба губернатора всегда непредсказуема, местные деятели во все времена ревностно относятся к «варягам», мало ли что могут придумать, чтобы избавиться от пришлого, если он начнет наступать на мозоли; во-вторых, оставлять приличную столичную квартиру в престижном районе было бы — по меньшей мере — опрометчиво: никто не знает, какие неожиданности может подбросить жизнь; в-третьих, дети учатся в гимназии высшей категории, провинция никогда не даст такого уровня образования, что бы там ни говорили; и в-четвертых, минимум раз, а то и больше в месяц приходилось бывать в столице, контактов в телефонном режиме с президентской командой и с кабминовскими генералами было недостаточно. Так, он говорил в шутку жене: «Считай, вышла замуж за дальнобойщика, неделю в рейсе, два дня дома». Марта делала вид, что воспринимает мужнин юмор, только как-то сказала так, между прочим: «Интересно, что ты будешь делать, когда перестанешь свою фуру гонять? Ваши фуры, кажется, ремонту не подлежат: или на металлолом, или…» Выяснять, что именно стояло за вторым «или», Василий не стал, однако, отдав должное здравому смыслу жены, отшутился: «Когда-нибудь, может, переквалифицируюсь в диспетчера. Хоть так, хоть сяк перспектива одинакова: от сидячей работы сама знаешь, что и на чем бывает».
Возможности аварии, карьерной катастрофы Емченко не предполагал, шестым или седьмым специфическим аппаратным чувством предвидел призрачные, туманные препятствия, гипотетические опасности и находил те варианты решений, действий или противодействий, которые давали оптимальный результат.
До поры, когда началась его управленческая карьера, Василий Емченко успел окончить аспирантуру при политехническом и защитить кандидатскую. Возможно, и дальше ему стелился бы научный путь, но молодой кандидат решил совместить теорию с практикой и пошел работать на относительно молодое предприятие электронной промышленности. Там подхватила его волна народного энтузиазма, сопровождавшая решительные перемены общественного климата. Емченко, завсегдатая митингов, при случае хорошего оратора, заметили. Участковый инженер к тому же был квалифицированным специалистом, и ничего удивительного в том, что вскоре он заменил специалиста старой школы в должности главного инженера, не было. Дальше — пошло-поехало: городской совет, где он занимался проблемами компьютеризации образовательных учреждений, целых отраслей хозяйства, а дальше — неожиданное предложение баллотироваться в Верховную Раду.
Четыре года депутатства в тогдашнем парламенте дали Василию большой образовательный опыт, его позицию сторонний наблюдатель мог бы назвать центристской, потому что Емченко не из осторожности, а только руководствуясь здравым смыслом технократа, а не гуманитария, не заострял политические страсти. Выступая с депутатской трибуны, обращал внимание на вещи более существенные: экономическое здоровье страны, необходимость модернизации всего разнообразного хозяйства, улучшения исполнительской дисциплины на всех уровнях управления. Он никогда не был членом некогда единой и единственно мудрой партии, поэтому его не освистывали, когда он предупредил, что непродуманная, ковбойская капитализация, приватизация — угроза для экономики, построенной на других принципах, и требовал надежных механизмов, маяков контроля в море свободного рынка. Коммунисты ему аплодировали, и зря, потому что и железные тиски плана Емченко считал неэффективными, и предметно доказывал это под аплодисменты ожесточенных оппонентов, сторонников импотентной и поэтому воинственной общественной утопии.
Когда срок депутатства истек, молодому энергичному человеку показалась заманчивым предложение о работе в Кабмине, но он не стал баллотироваться во второй раз, а пошел на определенный участок работы — в управление энергетикой. В это время Емченко к своему кандидатскому диплому добавил еще документ об окончании управленческой академии, сделал этот шаг без подсказки, словно предчувствовал, что это будет не лишним.
Статный, высокий, хорош внешне, атлет с густой каштановой шевелюрой на фоне кабминовских кадров, в основном низкорослых, через одного лысых или лысоватых, с плохо скрытыми брюшками, однако находчивых, вышколенных, железноглазых, выглядел преподавателем физкультуры в учебном заведении для лиц с физическими недостатками и это было причиной лишнего и недоброжелательного любопытства коллег не только к его деятельности в отделе, но и к биографии «красавчика», его семейным делам, в общем — к частной жизни. Когда попытки найти какой-либо изъян в биографии или поймать Емченко на чем-то таком, что могло бы служить компроматом, ничего не дали, а благосклонность начальства к специалисту стала очевидной, коллеги начали набиваться к Василию Егоровичу в друзья, но особого успеха это не имело. Так же ничем не кончались попытки втянуть Емченко в разговоры с политическим привкусом или в споры вокруг деятельности того или иного министра и уровня его компетентности. Нет, Василий Егорович не играл в грибоедовского Молчалина — просто несколькими фразами давал понять, что не относится к тем, кто, на манер обласканной челяди, все равно норовит замарать своего господина. Делал он это так искусно, что лишь впоследствии коллеги начинали понимать, что камни, брошенные Емченко как будто наугад, падают на их город.