— Какие шутки? Вполне реальное и серьезное предложение.
— А кто, если не секрет, этот… коллекционер? Я его знаю?
— Наверное, да. По крайней мере, слышали о нем.
Нестор Несторович назвал фамилию, которая частенько гуляла по страницам газет.
— Интересно, интересно… И что этот ваш нувориш хочет от меня кроме собирательства?
— Вы мудрый человек, Степан Степанович, смотрите в корень, как говорится.
— Значит?
— Ну, так, мелочь.
— Говорите, говорите, молодой человек.
Голос Степана Степановича не предвещал ничего хорошего, это сказал бы любой из его знакомых, но молодой человек грозовых ноток не почувствовал.
— Понимаете, у нас на повестке дня будет вопрос о приватизации нашего завода.
— Какого?
Бобырь от начала автомобильной темы понял, что его элементарно пытаются купить, но решил выяснить все до подробностей.
— Бывшего флагмана. Вы же знаете, его дела плохи, нужны солидные капиталовложения, нужно модернизировать менеджмент.
— Подождите, вы же там, кажется, работаете? Или работали?
— Именно поэтому я уверен: приватизация завода является выходом из ситуации, что ежеквартально ухудшается. Инвестиции поднимут производство, начнется, наконец, модернизация. Вы же знаете, наверное, завод в основном до сих пор работает на оборудовании, вывезенном из Германии после войны.
— Не вывезенном, молодой человек. Это называется репарации. Вас тогда еще и не планировали ваши будущие родители, а я штурмовал город, откуда затем возвращали эти железки домой. Но фюрерская босота вывезла в десять раз больше, чем вернулось.
— Спасибо за урок, — не смутился Нестор Несторович. — Я немного знаю историю, учил и в школе, и в институте.
— Не сомневаюсь. Только книги — одно, а юнкерсы над тобой и земля под тобой, тина и кровь не на бумаге, а на тебе — немного другое.
— Я уважаю ваше поколение, Степан Степанович, поверьте…
— Полно, полно. Не по теме. Так что от меня хочет ваш нувориш?
— Зачем вы так?
— А как? Говорите, я уже еду.
Нестор Несторович набрал воздуха в легкие, чтобы перейти к основному пункту своей миссии.
— Степан Степанович, я не сделаю вам комплимент, все знают вес вашего слова. Если бы вы поддержали проект приватизации завода — замечу, вполне корректный, имеются выводы экономических, юридических экспертов — был бы сделан серьезный шаг в новых экономических обстоятельствах.
Нестор Несторович ожидал реакции ветерана-депутата. Бобырь молчал, и младший коллега истолковал это как хороший знак.
— Вы сами увидите, какой рывок сделает завод. Сейчас он все уменьшает свои взносы в бюджет и города, и области, к сожалению. Свежая кровь нужна, и она все изменит. По нашим данным отчисления в бюджет удвоятся — как минимум.
— Хватит, хватит, — остановил поток красноречия Бобырь. — Значит, я голосую за — и на область и город посыплются деньги. Я голосую — и у меня вместо старой развалюхи будет новенькое зарубежное чудо на колесах. Да?
— Да разве только машина? Это так, мелочь. Перед вами откроются такие перспективы, Степан Степанович!
— Перспективы… Да. Стать продажным дерьмом. Кто это тебя надоумил обратиться ко мне? Слышишь, Нестор Несторович, ты знаешь, я в сельском хозяйстве спец. Ну, кое-что и в этом деле понимаю. Так вот, самая последняя свинья в свинарнике в мою сторону бы плюнула, если бы я на это сказал тебе «да».
— Ну, зачем вы…
— Слушай и молчи. Обратился ты не по адресу. Не хочу тебя обижать, хотя следовало бы. Ты, видимо, сам знаешь, как можно назвать человека, выполняющего подобную миссию. Насколько я знаю, ты в свое время в комсомоле геройствовал, в горкоме, обкоме? Да? Быстро ваша братия поняла, что к чему. Запах денег чуете, как коты валериану. Ну, а я — старая школа. И тогда, и теперь одинаков. Мне страна болит, а не ваш сраный бизнес. Не подходи ко мне ближе чем на десять метров, потому что всякое может произойти. Пошел вон.
Эпизод как эпизод, тогда много подобного случалось, и Бобырь об этом знал. Однако иллюзия, что все можно изменить, что можно поставить преграды хватким бывшим комсомольцам, не дать расхватать и разворовать тогда еще приличные хозяйства, жила в Степане Степановиче и побудила к противодействию тем процессам, которые повсюду были запущены.
Однако продолжалось это недолго. Бобырь видел, как люди его поколения — сверстники и младшие — а их в облсовете набиралась хоть и весомая, но горстка, понемногу сдавали позиции. Некоторые брали на вооружение агрессивную советскую и партийную риторику, с пеной у рта доказывая с трибуны, что без России Украине конец; некоторые начинали подпевать руководству совета, которое явно склонялось на сторону голосистых реформаторов в кавычках, и Степан Степанович, называющий вещи своими именами, не боящийся затрагивать фамилии и не смотрящий никому в зубы, становился своеобразной белой вороной, бельмом в глазу как своих однопартийцев, так и ловких дельцов-демагогов.