— Прекрасно, — великодушно похвалил меня Гаки-сан. — А теперь нарисуй мне это по всему телу — так же, как делал я. — Голос его был так холоден, движения настолько сдержанны, а весь облик так далек от мирского, что меня пронизала вдруг ужасная мысль: я-то предполагала, что он простил и нас ждет ночь любви, а весь этот ритуал, может быть, вовсе и не означал грядущего сверхъестественного слияния тел и душ. Может быть, это просто зашита от привидений, и, разрисовав себя соответствующими письменами, мы целомудренно оденемся и разойдемся по своим одиноким постелям.
Глядя, как Гаки-сан снимает свои роскошные одежды, я просто умирала от желания. На нем была красная шелковая набедренная повязка, и, когда стало ясно, что он не предполагает снимать ее, я спросила:
— Ну как, начинать?
— Да, пожалуйста, — сказал он, опускаясь передо мной на колени, и я поняла, что любовный сценарий — к сожалению, не для нас. Всего несколько дюймов разделяло сейчас наши лица, но у него даже в мыслях не было уничтожить этот зазор поцелуем.
И я начала рисовать «ахи». Сначала робко, но потом все увереннее, смелее. «Любовников всюду тринадцать на дюжину, но любовь найти трудно», — процитировала я мысленно свою склонную к лапидарным сентенциям прародительницу. Стоявшего передо мной удивительного мужчину я любила, хоть и знала, что он вряд ли станет моим любовником. Экстазом, в котором сладость и горечь неразделимы, было покрывать паутинкой значков теплую золотистую кожу — в десятый день десятого месяца, перед залитым лунным светом окном-колокольчиком. И (забывая о моем неуместном желании) в глубине сердца я радостно растворялась в экзотике этих странных минут, не понимая ни что я делаю, ни зачем.
Покрывая узором руки, ноги, спину и грудь Гаки-сан, я старалась видеть в них не живую мужскую плоть, а некий бесчувственный холст, предоставленный мне для детски-неуклюжих упражнений в каллиграфии. Разрисовывая его лицо, я старалась не видеть лица мужчины, к которому меня тянет, а сложное соединение поверхностей, представляющее дополнительную трудность для моей кисти.
— Теперь уши, — сказала я, гадая, видел ли он тот фильм («Кайдан», вот как он назывался, или нет, пожалуй, «Квайдан»). Вспомнив о нем, я вдруг поняла, что наша беседа имела какой-то вневременной характер. В ней не было ничего от обычных, свойственных поп-культуре упоминаний книг, фильмов, песен, телепередач.
Пока я рисовала, Гаки-сан все время молчал: сидел, опустив глаза, в позе глубокой медитации. Наконец я закончила разрисовывать его великолепную мужественную шею, мускулистую, с хорошо прорисованными узлами сухожилий и отчетливо проступающим сквозь шелковистую, цвета слоновой кости кожу адамовым яблоком. Теперь все, кроме зоны, скрытой алой набедренной повязкой, было покрыто чернильными знаками.
Никаких мыслей о сексе, объясняла я себе, это просто еще один кусок ткани, который нужно разрисовать. Но, несмотря на эти рассуждения, руки, медленно совлекавшие алую шелковую повязку с крепких и сильных чресел, дрожали. Ни за какие блага не опишу я впечатлений от увиденного, когда набедренная повязка упала на пол, или волнения, испытанного от прикосновений кончика дрожащей кисти к прекрасному источнику плодородия, мне этого так же не хочется, как не хотелось бы, чтобы он непринужденно болтал с каким-нибудь незнакомцем о форме моих грудей и чувствах, которые он испытывал, покрывая их санскритскими «ах». Достаточно сказать, что томившее меня желание не исчезло: ничуть.
— Думаю, дело сделано, — сказала я после последнего, с затаенным дыханием нанесенного мазка кистью.
Открыв глаза, Гаки-сан внимательно посмотрел на меня и спросил:
— Ты понимаешь, для чего это было?
— Чтобы защититься от злых духов? — предположила я.
Гаки-сан взглянул на меня так, словно мог бы добавить многое, но после томительной паузы просто сказал:
— Да, приблизительно так.
Облачившись в свои одежды, он взял принадлежности для каллиграфии и вышел, избегнув встречи с моим отчаянно вопрошающим взглядом и мягко закрыв за собой дверь. Нет, это невозможно, подумала я. Он даже не сказал мне «спокойной ночи». Прошла минута, и я услышала, как его приглушенный, далекий голос читает буддийскую сутру. Такого чужого звука я не слышала во всю жизнь.
Ничком упав на постель, я расплакалась. Мне было плохо, я чувствовала себя отвергнутой и бесконечно одинокой. Мне казалось, я погрузилась на дно отчаяния. Вот что случается с иностранцами, когда они слишком долго живут в Японии, думала я. Безжалостное прозрение вызвало новый приступ рыданий. Наверно, я плакала очень громко, так как звука открывшейся двери я не услышала. Внезапно сильные руки подхватили меня, и Гаки-сан в заплатанном ночном кимоно цвета маиса крепко прижал меня к себе, шепча: «Не мог оставаться вдали от тебя. Какая обида, что ты все неправильно понимала. Я не переставал хотеть тебя ни на минуту, но мне сейчас очень трудно и очень опасно быть с тобой». Мне было непонятно и неважно, что он говорит. Мы были вместе — и только это имело значение.
Мы в самом деле не можем сказать что-то новое о любви, или страсти, или сексе. Слова, что приходят на ум, слишком мелки или слишком наукоподобны: слияние, взаимосоответствие, взаиморастворение. «Волшебно» могло бы сойти, если б я так бессовестно не эксплуатировала его в прошлом. Например: «Здешний шеф-повар делает волшебный крем-брюле…» То же относится и к словам «восхитительно», «божественно», «потрясающе».
Но поскольку всем нам, представителям рода человеческого, свойственно проявлять любопытство и подглядывать друг за другом, я точно знаю, что вы умираете от желания знать, как это было. Что ж, раз уж я провела вас, мой воображаемый читатель, через все непонятности и неясности пройденного мною пути, моя обязанность как минимум сообщить вам, что это — а под словом «это» я подразумеваю все, что произошло в ту ночь между мною и Гаки-сан: между нашими покрытыми рисунками телами и возвышенно-очищенными душами, — было исполнено первозданной простоты и непередаваемо прекрасно, неописуемо замечательно. И смиритесь с фактом: женщина, зарабатывающая себе на хлеб с помощью прилагательных, в данном случае лишена языка, нема и категорически неспособна найти какие-либо слова.
* * *Слившаяся в нерасторжимое целое пара, они на недели исчезли для всего мира. Таков был сценарий, который создало мое воображение. Но поскольку все шло не так, как я ожидала, мне не пристало бы и удивляться тому, что наутро, принеся завтрак (рис, морская капуста, суп мисо), Гаки-сан объявил, что должен прямо сейчас отправиться в путешествие. И прежде чем я поставила нас обоих в неловкое положение, начав его уговаривать взять с собой и меня, добавил: «Твой автобус будет здесь через полчаса, так что у тебя есть время вымыться: воду я разогрел».
Он был ласковым и смущенным, явно заботился обо мне, но меня сразу же обуяла паника.
— Мне нужно, чтобы ты поцеловал меня, — сказала я, ненавидя себя за то, что мне вообще что-то могло быть нужно.
Он послушно коснулся меня быстрым и легким движением плотно сжатых губ, и это прикосновение как бы уничтожало неистово-страстные поцелуи минувшей ночи.
— А нельзя нам перед уходом еще раз заняться любовью? — взмолилась я хриплым, полным отчаяния голосом. — Мыться не обязательно, я так и так испачкаюсь в поезде.
Гаки-сан выразительно посмотрел на мои обвивающие его шею руки, и только тут я поняла, что, хотя он уже уничтожил следы покрывавшей тело санскритской татуировки, моя сохранилась почти нетронутой и была разве что размазана в результате бурной ночи.
— Прости, но мне нужно еще кое-что сделать, — сказал он, мягко освобождаясь из моих рук, как из навязчивых объятий какой-нибудь распутной женщины, и тут же вышел из комнаты. Ну что ж, мужчины всегда уходят, мелькнуло у меня в голове.
Так-то вот. Ночь безумной, всепоглощающей, самозабвенной любви, когда двое говорят все те слова, услышать которые мечтает каждый, а наутро: рис, суп и «пока». Вылезая из смятой постели, я вдруг увидела, что бежевая кошурка Пимико спит на моей мягкой сумке, подогнув под себя передние лапки и тихонько вздрагивая при каждом вздохе, и вдруг почувствовала, что соскучилась по своему обжитому дому, по своим вечно дремлющим кошкам.