Колонка, которую вела Ребекка, помещалась обычно на третьей странице, но в этот день ее передвинули на первые полосы. «ЗАКУЛИСНЫЕ МАХИНАЦИИ — В ОБИТАЛИЩЕ СОЛОВЬЕВ?» — вопрошал крупный жирный заголовок. Рядом с очаровательной фотографии улыбалась Ребекка Фландерс с красиво уложенными волосами. Статья, располагавшаяся внизу, живо и убедительно рассказывала о появлении на маленькой улочке токийского района Угуисудани необычного ресторана с умопомрачительными ценами.
«Возможно, — говорилось в заключение, — все это заинтересует комитет по предоставлению лицензий. Ведь одно дело — не пускать публику в заведение, которое по всем признакам, включая выставленное меню (пусть и с невероятно завышенными ценами), производит впечатление общественного, совсем другое — подавать алкогольные напитки, не имея специального разрешения на торговлю спиртным, или работать до четырех часов ночи, не имея лицензии на содержание кабаре».
Батюшки-светы, подумал Микио, когда Санаэ (к счастью, и в старших классах, и в колледже занимавшаяся английским языком) перевела ему всю статью на японский, им это не понравится.
* * *Впервые Ребекка Фландерс попала в Токио по студенческому обмену, и ей так здесь понравилось, что, закончив Бостонский университет по специальностям «Японская литература» и «Журналистика», она решила вернуться. Первое пребывание длилось девять месяцев, второе — восемнадцать лет. И все-таки в любой серьезной ситуации ей мягко давали понять, что и сейчас, и всегда она — явственно и неизбежно — останется для своей второй родины иностранкой. Однако это ее ничуть не расстраивало: она и всюду была немножко чужой, даже в своем родном городке Ньютоне, штат Массачусетс.
За годы пребывания в Токио Ребекка несколько раз меняла квартиру, но то, что она сумела найти в Угуисудани, устраивало ее стопроцентно. Небольшой, но достаточно просторный дом, использовавшийся прежде как флигель для прислуги великолепного особняка, переоборудованный десять лет назад, когда пожар уничтожил особняк дотла, в жилье для одной семьи. Рядом находился маленький синтоистский храм Инари (особняк помещался на его территории), так что домик Ребекки окружен был двойным заслоном зелени: ее собственным, с четырех сторон окружающим садиком и начинающимися за ним высокими храмовыми деревьями. В перестроенном виде дом был полуяпонским-полузападным: татами на полу и раздвигающиеся двери-сёдзи на первом этаже, большие застекленные окна и паркетные полы на втором. Ребекке нравилась и эта двойственность, и достигаемая ею гармония. Можно было сидеть внизу за низеньким столиком, пить чай и смотреть на сочный зеленый мох сада, а потом подняться наверх и удобно работать за письменным столом с наклонной крышкой, слушая, как заливаются соловьи и другие певчие птицы в кружевных кронах растущих напротив окна высоких криптомерий.
В тот вечер Микио закрыл кафе почти в полночь. Мелькнула мысль не идти мимо безымянного ресторана, а перейти на другую сторону улицы, но привычка, помноженная на нежелание терять чувство собственного достоинства, не позволила изменить ежедневный маршрут. И все же он дал себе слово идти, опустив голову, пока злосчастные окна не останутся благополучно позади. Обычно Микио ходил с высоко поднятой головой (при его невысоком росте взгляд приходился как раз на уровень окон) и раньше не замечал, что свет больших люстр, проникая через косо срезанные грани стекла, ложился косыми клетками на тротуар, образуя наплывающие друг на друга радужные треугольники.
— Смелее, друг, сейчас все будет позади, — успокаивал себя Микио, приближаясь к массивной деревянной двери. Оставалось миновать только одно окно, когда что-то заставило его вдруг остановиться и, оторвав взгляд от цветного калейдоскопа под ногами, взглянуть в окно — действие в корне противоположное выработанному плану и явно безрассудное.
Все столики были заняты, как обычно, прекрасно одетыми иностранцами, которые, приветствуя друг друга, все как один поднимали высокие хрустальные бокалы, наполненные томатным соком, водкой, ворсестерширской приправой и так далее. Ха! — подумал Микио. Они все снова пьют то же самое, а еще говорят, что стадное чувство присуще нам.
Но затем он отметил деталь, ранее ускользавшую от его внимания. Хотя погода была по-прежнему теплой, все гости были в перчатках: мужчины в черных кожаных или белых хлопчатобумажных, женщины — в длинных шелковых, ярких весенних цветов. Возможно, еще один странный обычай этого клуба, подобный вывешиванию меню и отказу широкой публике в праве входа. Микио медленно осмотрел весь зал и, когда его взгляд дошел до покрытых красной эмалью, ведущих в кухню двойных дверей, понял, что странным образом заставило его остановиться.
Перед дверью стоял надменный метрдотель, с которым он разговаривал накануне. Выглядел он точно так же: смокинг, бесцветные гладкие волосы, белые перчатки, сложенная «Токио трибьюн» под мышкой. Однако если прежде выражение лица было отчужденным, но нейтральным, то теперь он буравил Микио испепеляюще злым взглядом. Протянувшиеся флюиды ненависти были так сильны, что у Микио просто глаза на лоб полезли. Не отдавая себе отчета в этом нелепом действии, он приветственно поклонился и заспешил прочь, почти ожидая услышать за спиной оскорбительное щелканье каблуков «фламенко». Но единственными звуками, сопровождавшими его на пути домой, была какофония визгов обуянных страстью и сражающихся в близлежащих канавах котов и на удивление гармоничное трио поднабравшихся за счет «расходов на представительство» фирмачей, распевающих по дороге домой после долгого вечера, проведенного за втридорога подаваемым scotch-on-the-rocks, льстивой болтовней и неизбежным караоке, полную грусти балладу «Цугару кайюо-но фую гэсики».
Добравшись наконец до своей уютной маленькой квартирки, Микио выпил чашку ромашкового настоя, принял ванну и надел выписанную по почте из Франции шелковую пижаму. Потом, как обычно, взял книжку — почитать перед сном. У Микио была целая полка французских книг. Частично он получил их в подарок, частично сам купил на развалах в Дзинботё.
Чтобы внести нотку непредсказуемого в свой вечерний ритуал, Микио нравилось, закрыв глаза, два раза повернуться вокруг собственной оси и наугад взять книгу с французской полки. В этот раз результат не просто удивил, а ошеломил. Книга, которую он вытянул, называлась по-французски «Une Histoire Complète du Vampirisme», и Микио поразился не только необычной теме сочинения («Полная история вампиризма»), но и тому, что никогда прежде он этой книги не видел. Она была, без сомнения, антикварной — истертый кожаный переплет цвета малаги, тисненные золотом буквы. Откуда она взялась? Не проникал ли кто-нибудь сюда, подобно тени? Не приходил ли — пока он отсутствовал — злобный враг с прилизанными волосами?
На мгновенье его охватил жуткий, парализующий страх, но тут Микио вспомнил слова Санаэ о какой-то французской книге с необыкновенными иллюстрациями, найденной ею в ее излюбленной книжной лавке в районе Канда, и ее обещание закинуть ему эту книгу и заодно вернуть одолженный словарь. «Ф-фу», — громко выдохнул Микио, выпуская из легких такое количество воздуха, что можно было бы надуть большой воздушный шар. Итак, оказывается, ни сверхъестественное, ни зловещее не скрывается за появлением этой книги на полке. И все-таки это невероятное совпадение, дающее пишу уже и раньше просачивавшимся подозрениям по поводу ресторана-без-имени.
Просматривая книгу о вампирах, Микио наткнулся на целый ряд сведений, тут же тревожно впившихся в мозг. «Неестественно длинные ногти», «чудовищный запах», «одышливое дыхание во все время бодрствования», «ненасытная жажда свежей крови» и — вероятно, самое тревожное — «волшебная способность превращаться во что угодно». В конце — несколько жутковатых, во вкусе былых времен, иллюстраций. Одна из них в наибольшей степени привлекла внимание Микио.
Это был рисунок пером и тушью по шероховатой бумаге, изображавший существо, в котором соединились черты человека и летучей мыши, свешивающееся вниз головой со стены черного, мрачного и, похоже, находящегося во власти злых сил замка. Перевернув книгу, чтобы получше рассмотреть лицо человекоподобной летучей мыши, Микио невольно вскрикнул от изумления: это лицо поразительно напоминало отвратительного метрдотеля. Когда Микио ставил книгу на полку, сердце его отчаянно колотилось. Было понятно, что пришло время прислушаться к самым диким, самым невероятным страхам — страхам, которые тайно росли в темных глубинах его подсознания, как (если воспользоваться сравнением Ребекки Фландерс) грибы в теплом сыром подвале.