— Я почти уверен, что дорогой ресторан, расположенный по соседству, — клуб вампиров, — медленно выговорил Микио. Это звучало так нелепо и мелодраматично, что он почти рассмеялся вслух. Но затем перед мысленным взором встала картинка: метрдотель вчера, а потом сегодня вечером с номером «Токио трибьюн» под мышкой. Поскольку сегодняшняя сенсационная статья Ребекки занимала чуть не всю первую страницу, умеющий незаметно подкрадываться шеф ресторана, скорее всего, прочитал ее. А так как он, несомненно, бесконечное множество раз видел Ребекку входящей в кафе «Делоне», то, вероятно, догадывался и о ее приятельстве с Микио. Вот где лежит объяснение злобы и ненависти в его глазах.
— Но нет! — громко выкрикнул Микио, чувствуя, что его мозг, отметая разумные объяснения, все же приходит к невероятному, фантастическому выводу. — Они, конечно, не станут… — попробовал он сказать и тут же понял: конечно станут.
Вскочив, он быстро сменил свою шелковую пижаму цвета бургундского на то, что Ребекка называла «мундиром ниндзя»: черный свитер с капюшоном и составляющие с ним ансамбль спортивные штаны — костюм, который он надевал, занимаясь, три-четыре раза в неделю, бегом. Не тратя времени на поиск носков, он обул черные с серебром кроссовки, схватил свой талисман и ринулся к двери. «Пожалуйста, — повторял он про себя, несясь по молчащим улицам, — пожалуйста, пожалуйста, не дай мне опоздать».
* * *Ребекка Фландерс тоже выпила настой ромашки, и ее сразу склонило в сон. Не сняв шелкового халата цвета слоновой кости и даже не откинув покрывала, она прилегла на широкую, опирающуюся на четыре ножки кровать в спальне на втором этаже, закуталась в пеструю вязаную шаль и мгновенно крепко уснула.
Почти сразу же ей приснилось, что кто-то стучит, но, когда она открывает, за дверью никого нет. Однако стук продолжается. Медленно пробуждаясь, Ребекка наконец поняла, что и в самом деле стучат. Но не в дверь, а в окно.
Наверное, это соседские коты, подумала она, садясь на кровати, и, протянув руку, зажгла свет. Но лампочка вспыхнула и погасла: комната снова погрузилась в темноту. «О, черт», — вырвалось у Ребекки, и тут же пришло на ум как-то на днях написать возмущенно-жалобную статейку о лампочках, которые почему-то всегда перегорают в самый неподходящий момент.
К счастью, возле кровати имелась свеча — память о безвозвратно ушедшем времени: долгих, исполненных чувственности вечерах, проводимых с исчезнувшим ныне (но никак не забытым) возлюбленным по имени Филипп, аристократом, дважды разведенной черной овечкой, человеком, который, не откажись он от всего этого, в конце концов унаследовал бы великолепный замок в Долине Луары и несколько почитаемых лучшими в мире виноградников. Затеплив свечу, Ребекка тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и начала напряженно прислушиваться.
Стук был неторопливым, настойчивым, стучали явно костяшками пальцев. Ничего общего со звуками скребущейся за окном бездомной, искусанной блохами кошки. Все это не испугало Ребекку, свято верившую в непреложность рациональных объяснений и поэтому точно знавшую, что и для данного явления таковые отыщутся. Встав, она подошла к окну, но не увидела ничего, кроме слабо раскачивающихся под ветром деревьев своего сада. Снова раздался стук, теперь стучали в другое большое окно. Повернувшись, Ребекка замерла в удивлении и восторге.
За окном, одетый как на великосветский бал: черный фрак, белые перчатки, черный цилиндр и длинный красный шелковый шарф (а также темные очки гонщика, которые он любил носить даже вечером), — стоял человек, которого она безумно любила в прошлом и, вопреки разуму, до сих пор продолжала любить. Когда он неожиданно оборвал их пылкий роман под прозрачным предлогом «необходимости пожить монашеской жизнью и понять, что я такое один, без женщины», она испытала острую боль и глубокое унижение. И вот теперь он был здесь: увидев изогнутый в чуть лукавой улыбке, такой знакомый ей чувственный рот, Ребекка вне себя от радости подбежала к окну и открыла задвижку.
— Филипп, радость моя, ты вернулся! — По-прежнему улыбаясь в присущей ему манере соблазнителя-в-международном-масштабе, Филипп молча шагнул через подоконник. У Ребекки вдруг закружилась голова, и, чувствуя какую-то растерянность, она отступила и села на край кровати. — Ты лез на дерево во фраке и белом галстуке? — спросила она, меж тем как сердце бешено колотилось о ребра. — Как ты порывист! Как романтичен!
Филипп продолжал молча улыбаться. Кажется, ему было трудно дышать, после такого подъема это естественно. Или его так волнует ожидание наших объятий, подумала Ребекка, и страстная дрожь пробежала по ее телу.
— Сними эти очки, милый, — прошептала она, — я хочу видеть твои глаза.
Не откликаясь на ее просьбу, Филипп приближался к постели. Чем ближе он подходил, тем больше усиливались ее замешательство и головокружение. Взгляд заволокло дымкой, дыхание сделалось затрудненным, казалось, вот-вот и ее подхватят безумные волны желания. Нездоровье всегда усиливало у нее предрасположенность к любви, но испытываемый сейчас приступ яростного влечения плоти был несопоставим ни с каким прежним опытом.
Филипп возвышался над ней, все еще тяжело дыша, как потерявший форму спортсмен, спасающийся от волков. Ребекка, откинувшись на спину, почти задыхалась от страсти.
— Почему ты ничего мне не скажешь, любимый? — спросила она между прерывистыми, быстрыми выдохами. О, если бы он произнес желанные слова: «Я ужасно скучал без тебя и понял, что хочу на тебе жениться, сделать тебя отныне и навсегда моей герцогиней», какое счастье было бы закрыть глаза и отдаться восторгу воссоединения. Но даже и в нарастающих судорогах страсти его длящееся молчание начинало ее смущать. Занимаясь любовью, Филипп всегда начинал с пышной словесной прелюдии: нежных комплиментов, интимных заявлений, возбуждающих описаний предстоящего наслаждения. Молчаливое склонение к соитию никогда не было его стилем.
Филипп склонился к ней, и она любовалась его все более и более приближающимся красивым лицом потомка древнего рода — лицом, о котором она постоянно помнила, которое боялась никогда больше не увидеть. Но даже и в головокружительном полуобмороке сладострастья она не могла не отметить странного запаха, исходившего у него изо рта: дыхание отдавало сырым мясом и гниющими остатками, так пахнет, наверно, куча компоста в племени людоедов. Филипп любил непрожаренный бифштекс, но всегда тщательно, вплоть до маниакальности, заботился о чистоте дыхания. Он всюду носил с собой миниатюрную складную зубную щетку и однажды, когда Ребекка приготовила овощной салат с чересчур острой чесночной подливкой, попросил дать ему пожевать пучок петрушки, чтобы (как он это сформулировал) «разоружить пары чеснока». Но шедший у него сегодня изо рта дурной запах нисколько не остудил страсть Ребекки. В каком-то смысле он даже сделал почти сверхъестественно совершенного Филиппа более человечным.
— Прошу, скажи хоть что-нибудь, — взмолилась она опять, хотя и видела, что разговоры — не то, чего он сейчас хочет. Перспектива безмолвного, почти животного совокупления возбуждала ее: как и многим интеллектуалкам, Ребекке Фландерс нравилось фантазировать о том, как заросший бородой и одетый в звериную шкуру (а может, и в смокинг) мужчина ее мечты обращается с ней как с безмозглой девкой-служанкой былых времен.
Поговорить мы сможем и потом, думала она, закрывая глаза и готовясь отдаться пряности ощущений воплотившихся эротических снов. Но едва только странно холодные, сухие губы Филиппа коснулись ее шеи, как раздался ужасный грохот. Дверь распахнулась — и следующее, что она почувствовала: какая-то борьба, происходящая прямо над ней. Открыв глаза, Ребекка увидела Микио — своего славного маленького приятеля из кафе, размахивающего над Филиппом каким-то небольшим сверкающим предметом.