– И я не знаю. Не знаю, потому хочу быть здесь. Здесь я хоть что-то знаю.
– Уже нет, – возразила я, – вы не видите мир, не помните цветов, не чувствуете запахов… разве это похоже на привычный вам мир жизни?
– Это хотя бы не темнота. Серый цвет всё ещё цвет. Но в черноте, в бесцветии…
– С чего вы так уверены, что там чернота?
– Потому что никто не может мне возразить и доказать обратное.
Я замолчала. Призрак не кричал на меня, не гневался, но вёл тихую беседу со мной и даже слушал мои аргументы, слабоватые, если честно. Но других у меня не было.
Я знала его дневники, да и основательные, серьёзные биографы говорили о том же: маленький мальчик – его мать и младшая сестра заперты там, где от буйного и вечно пьяного отца приходилось прятаться в сыром и тёмном погребе. В сырости и в темноте, в грохоте ломаемой мебели, который падал сверху камнями и усиливался страхом, они дрожали втроем. И это было за счастье, потому что страшнее было только когда тусклый свет врывался к ним в убежище и пьяный рык озвучивал издевательски: или его жена поднимается сама, или он кидает к ним в погреб тряпьё с бензином и сжигает их всех.
Она шла – всегда шла, зная, что будет. шептала ему – ещё ребенку, чтобы держал сестру и не боялся. И когда наверху её били, словно мешок, швыряли об углы, она пыталась молчать, хотя, конечно, не могла сдержать криков…
Темнота – это страшно. Темнота – это тревога. Это значит плохое. И сейчас призраком он боится темноты.
– Отправляясь в другие страны, вы не знали что найдёте там, – сказала я, пытаясь подобраться с другой стороны, – помните? Острова, совсем чужие…и море, совсем тёмное, страшное, буйное.
Призрак вздохнул, стыдливо отвёл провалы глаз от меня. может не помнил, может и не хотел уже помнить. А может и не мог понять когда это было и что там было. Но он всё же ответил мне:
– Там была жизнь. Там всё равно бывали. И возвращались.
– Может быть, там, куда вы идёте, лучше, – я поняла, что мимо. Странно, но этот призрак со своим страхом, который казался даже смешным на фоне привычных призрачных страхов, лишал меня моего оружия. Других я уговаривала, стращала, говорила, что боли не будет, а этот не пошёл как-то с самого начала, с той минуты, когда я вошла в квартиру и поздоровалась, зная, что наши клиенты оставили её пустой.
– Доброго дня, – отозвался призрак тогда.
Призрак откликается мгновенно:
– Может быть! – вот именно.
Я молчу, анализирую в уме заметки из его дневников при жизни. Карьера, работа, много работы, жена, кое-какая известность, работа, вторая жена… путешествия, а потом, словно курс сменили – немилость, уход второй жены, смерть сына, трещина в карьерных достижениях – петля.
И вот мы здесь. Мы оба здесь, и пропасть почти в сорок лет разницы – мелочь, по сравнению с главным отличием: он мёртв, а я жива.
– Как вы полезли в петлю, если боялись темноты? – спросила я, – смерть – это та же чернота, от которой вы теперь так старательно бежите вопреки законам мироздания.
Призрак тихо смеётся. Голос его доносится словно бы сквозь вату:
– В моей жизни наступила та самая темнота, и я решил, что хуже быть не может. В тот момент, когда я уже передумал, моё горло было плотно зажато в петле, а тело дёргалось… и вот тогда я понял, что пришла настоящая темнота, а не такая, которую можно одолеть, понимаете?
– Понимаю, но вы сделали свой выбор, и теперь надо идти по нему до конца.
– Боюсь…боюсь, что это тоже окажется одолимо, а я уже шагнул туда, откуда не возвращаются, – ему некуда было спешить, у него в запасе многие людские годы, зато меня уже морозило – сетка посмертия, распахивающаяся в сомнительной гостеприимности перед сотрудниками Агентства, пила из меня самой силу. Это всегда ощущается коварно. Сначала ничего. потом лёгкий холодок. Потом жажда…
У него есть время – у меня нет.
Ему не нужно заботиться о своей репутации, а мне нужно выполнить заказ.
Благо, мой мозг воспринял ситуацию как близкую к критической и выдал нужный ответ как будто бы сам собой:
– Вы боитесь темноты, но сами стали темнотой! Те люди, что живут здесь, что чуют ваше присутствие и боятся его, как вы боялись собственного детства, в чём они виноваты? Почему они должны жить в темноте из-за вашего выбора? Вы были хорошим человеком, так будьте им и после смерти, вашей смерти!
Слова стекали сами. Сами по себе в мире посмертия они ничего не весят, но они открывают множество внутренних замочков в осколках памяти, что ещё может остаться. Какие-то слова стали ключиками, и толкнули двери в прошлое для этого призрака, который боялся темноты и не спешил уходить в посмертие.