Всё это напоминало обычный вечерний прием.
Они прошли через длинную галерею на втором этаже, останавливаясь, чтобы полюбоваться моделью какого-нибудь галеона или позолоченной статуей святого, привезенной с американского континента, в которой чувствовался мощный, свободный от европейского влияния почерк неизвестного художника с мексиканских плоскогорий или из джунглей Коста-Рики. Фламандские гобелены щедро являли взору товары, привезенные со всех доселе открытых материков. Эти настенные ковры казались наиболее ценными отражениями купеческих витрин и кладовых. Земля была неистощимым рогом изобилия, милостиво предоставленным в людское распоряжение. Все сокровища мира казались доступными, как бы дарованными не оскудевающей рукой щедрой природы, некогда дикой и наконец укрощенной.
Все остановились перед портретом во весь рост хозяина дома, на котором Гойя изобразил купца на фоне моря с бороздящими его кораблями; правая рука Бильбатуа покоилась на глобусе, а в левой он держал какой-то свиток. Лоренсо выразил восхищение произведением мастера.
— Это больше, чем человек, — произнес он с улыбкой, — это сама жизнь.
По-видимому, Гойе чрезвычайно понравилась эта фраза. По-прежнему невозмутимый, Лоренсо прибавил, что, по крайней мере, у торговца были средства для того, чтобы художник нарисовал ему руки.
— Мне-то свои пришлось спрятать, — сказал он. — К счастью, я ношу сутану. И смог убрать руки в рукава.
Сделав еще несколько метров по галерее, они прошли мимо других уменьшенных, тщательно выполненных моделей кораблей, с такими же миниатюрными экипажами на палубе и в снастях, и на сей раз остановились перед недавно написанным портретом Инес, бесполезным подарком ко дню рождения, на который Лоренсо обратил внимание в мастерской художника.
Улыбка сошла с уст доминиканца, долго рассматривавшего лучезарный портрет. Он казался воплощением юности, всех чаяний мира. От улыбки девушки вся галерея озарилась светом. Отец, мать и братья молчали, наблюдая за поведением монаха.
— Мне жаль, — произнес Томас неожиданно дрогнувшим голосом, — что моя дочь не может отужинать с нами сегодня вечером.
Лоренсо покачал головой. Можно было подумать, что он разделяет горе Томаса и тоже сожалеет об отсутствии девушки. Однако Касамарес ограничился словами:
— Превосходная работа, Гойя. Поистине превосходная.
После этого он неторопливо зашагал вперед.
Гойя несколько мгновений стоял на месте, устремив глаза на картину. Затем он тоже медленно побрел дальше.
В конце галереи, прежде чем войти в столовую, Томас показал Лоренсо небольшой стол и сделал знак подойти к нему. Двое слуг приподняли расшитую серебром ткань и сняли покров с железного ларца, стоящего на столе.
Томас сам привел в действие запоры, открыл ларец, откинул квадратик красного бархата и, как в волшебной сказке, явил взорам ряды золотых и серебряных монет, тщательно уложенных и удерживаемых на месте деревянными распорками.
Лоренсо не выразил ни малейшего удивления, несмотря на то, что блестевшие перед ним деньги составляли гигантскую сумму. Он не стал наклоняться. Его взгляд оставался спокойным.
— Кстати, — сказал монах Томасу, — надеюсь, наш друг Гойя передал вам, что я не могу допустить, чтобы кто-то заплатил за мой портрет.
— Да, он мне это говорил.
— Благодарю вас за это намерение, но, на мой взгляд, подобный жест шел бы вразрез с нашими обычаями.
— Понимаю, брат Лоренсо, — ответил Бильбатуа. — Прекрасно понимаю. На том месте, которое вы занимаете, вам не подобает никоим образом навлекать на себя подозрения. Я поступил неуместно, простите меня. Прошу вас лишь принять этот взнос для реставрации церкви моего святого покровителя.
— Благодарю от имени апостола, — произнес Лоренсо.
Слуги опустили бархат и закрыли ларец, в то время как Бильбатуа и его жена показывали дорогу в столовую. Комнату освещала великолепная огромная голландская люстра из сияющей бронзы, на двадцать свечей. Начищенные до блеска серебряные чаши и кувшины для воды, стоявшие на предметах обстановки, отражали свет.
Мария-Изабелла разместила гостей вокруг стола, и они некоторое время стояли, пока доминиканец, как подобает, читал молитву перед едой.
После этого все перекрестились и сели — Лоренсо по правую руку от Марии-Изабеллы, Гойя — по левую, и ужин начался с бутылки старого портвейна. Бильбатуа рассказал, что он кладет бочку отменного портвейна в трюмы некоторых своих кораблей, исключительно для того, чтобы вино дважды или трижды совершило кругосветное путешествие. Постоянное движение судна, дескать, улучшало его вкус и усиливало аромат.