Слуги как будто его не слышали. Гойя бросился на них и попытался прорваться к выходу, Лоренсо следовал за ним по пятам. Слуги, молодые и сильные (двое из них были африканского происхождения), оттолкнули обоих. Гойя накинулся на них с кулаками и завопил:
— Выпустите нас!
— А он выпустил мою дочь? — произнес Томас так же громко, как его друг. — Слушал ли он, когда она умоляла ее освободить?
В эту минуту Анхель и Альваро вернулись в столовую с длинной веревкой в руках. Гойя продолжал тщетно бороться со слугами, в то время как Лоренсо ждал, поджав губы. Бильбатуа сделал знак своим людям, которые схватили Гойю и потащили его из комнаты. Лоренсо собирался последовать за ним, но ему не дали пройти. Впервые миряне подняли руку на служителя культа, покусились на его святое облачение, и это ошеломило его. Он и вправду, как всякий монах, имел обыкновение говорить, что сутана — лучшая защита от людской злобы и превратностей судьбы. И вот, эта сутана оказалась бесполезной, предала его. Грубые руки схватили и отбросили доминиканца, чернокожие руки, повинующиеся не его, а чужим приказам.
— Опустите люстру, — приказал Бильбатуа.
Анхель и еще один слуга вскочили на стол, подцепили голландскую люстру железными крюками и резко опустили ее на стол, посреди тарелок, бокалов и столовых приборов. Половина свечей погасли. Альваро перебросил веревку через опору люстры, закрепленную на потолке, и сделал скользящую петлю.
Из коридора доносился голос Гойи, продолжавшего дико кричать и барабанить в запертую на засов дверь. Лоренсо, вынужденный признать, что речь идет не о простом устрашении, сопротивлялся, стараясь вырваться. Однако африканские слуги держали его крепко.
Бильбатуа в очередной раз осведомился у монаха:
— Вы готовы подписать это признание?
Лоренсо покачал головой, продолжая отбиваться.
— Что ж, — промолвил Томас, — мы сейчас увидим, даст ли Бог вам силу выдержать пытку. Сейчас мы узнаем правду.
Торговец подал знак своим сыновьям. И тут Мария-Изабелла выскочила из столовой через другую дверь. Заливаясь слезами, она прибежала в маленькую молельню, встала на колени перед иконой Богоматери и принялась торопливо молиться, не понимая толком, что говорит. Очевидно, женщина хотела отвлечь внимание всевидящих глаз там, наверху, и не допустить, чтобы божественное проклятие обрушилось на ее большой дом.
Между тем в столовой, пока двое братьев и слуги связывали руки Касамареса за спиной и втаскивали его на стол, ставя среди разбитых тарелок, Бильбатуа разглагольствовал о Божьей милости и пользе страдания.
— Вот увидите, — говорил он монаху, — насколько вам полегчает, когда вы скажете правду… И как покойно станет на душе… Боль — это дар Божий, принимайте ее с благодарностью…
По сигналу отца сыновья начали поднимать тело Лоренсо, разом дергая за веревку. Ноги монаха оторвались от стола, попутно опрокинув бокал портвейна, запачкавшего стол. Первая боль пронзила его плечи и шею, по обе стороны затылка. Он закусил губу, чтобы не кричать, и добился этого. Томас Бильбатуа встал напротив доминиканца, чтобы лучше его видеть и говорить с ним. Вам нечего бояться, повторял он, с вами Бог, он вам поможет, поблагодарите его. И да будет вам известно, прибавил он, что это обычная пытка, самая мягкая из всех.
Альваро и Анхель, не спускавшие с отца глаз и выполнявшие его приказы, снова дернули за веревку. Тело Лоренсо болталось над разгромленным столом со смятой, забрызганной вином скатертью и бронзовой люстрой, в которой еще горели несколько свечей. Боль становилась нестерпимой. Она завладела мышцами спины, рук, кистей, всей головой монаха. Несколько минут Касамарес сдерживал крик, хотя ему казалось, что его плоть отделяется от костей. Затем, как и предвидел Бильбатуа, он запросил пощады. Прекратите, кричал инквизитор, прекратите.
Томас спросил, готов ли тот признать правду и подписать бумагу. У Лоренсо, голова которого раскалывалась от боли, уже не было сил сказать «нет». Я сделаю всё, что вы захотите, произнес он надтреснутым голосом.
Минутой позже слуги помогли монаху сесть на стул. Он дышал часто и тяжело. Бильбатуа для пущей верности велел ему переписать признание от начала до конца и поставить под ним свою подпись. Таким образом, всё было бы написано его почерком. Анхель поднес Лоренсо стакан воды, который тот выпил залпом.
Томас вложил в руки гостя перо и спросил:
— Предпочитаете, чтобы я прочел вам текст?
Лоренсо едва заметно покачал головой. Он мог прочесть это сам. Он принялся с трудом писать рукой, на которой виднелись красные следы веревки и которая еще слегка дрожала.