— Достаточно ли этого для реставрации церкви? — спрашивает Игнасио.
— Вполне достаточно, отец.
— Прекрасно. Стало быть, мы можем начать работы. А пока сложите это аккуратно.
Он собирается встать, когда Лоренсо сообщает:
— Взамен имеется одна просьба.
— Такое часто бывает, — говорит отец Григорио, вновь усаживаясь. — О чем на сей раз идет речь?
— Этот купец хотел бы увидеть свою дочь.
— Свою дочь? Она у нас?
— Да, отец.
— Каков ее статус? Это подсудимая?
— Да.
— Что за обвинение выдвинуто против нее?
— Тайное совершение иудейских обрядов.
— А..
— Ее далекие предки — евреи.
— Сколько лет обвиняемой?
— Восемнадцать лет.
Инквизитор несколько секунд размышляет и снова спрашивает:
— Как вы отреагировали на эту просьбу?
— Я сказал, что буду ходатайствовать за девушку.
— С какими аргументами?
— Ее молодость, незнание жизни, не злостный характер ее вины. В сущности, нам известно только, что она отказывается есть свинину, утверждая, что не любит это мясо.
— Мы добились от нее признания?
— Да, отец мой.
— Путем допроса с пристрастием?
— Обычного допроса с пристрастием, да, отец мой.
Этот разговор происходит на фоне звона золотых и серебряных монет, которые монах-эконом неторопливо укладывает в ларец. Глаза главного инквизитора перебегают от этой кладези богатства к хмурому лицу Лоренсо, ожидающего ответа, и обратно.
Наконец, он заявляет:
— Мы принимаем сей великолепный дар с нижайшей признательностью, во имя Иисуса и его апостола, сомневавшегося в воскрешении Господа, прежде чем ему довелось прикоснуться к еще открытым ранам Христа. Сомнение становится грехом лишь в том случае, если оно перерастает в упрямство и упорство, то бишь в гордыню. В противном случае оно может оказаться полезным и даже необходимым этапом на тернистом пути познания истины.
Лоренсо слушает эти прекрасные слова, зная, что сообразно приемам, которым его обучали, их произносят лишь для того, чтобы скрыть мыслительный процесс, который совершается в то же самое время в гибком и остром уме настоятеля. Тот добавляет, что имя Томаса Бильбатуа будет высечено золотыми буквами внутри самой церкви, чтобы увековечить это щедрое благодеяние.
— А что касается его дочери? — спрашивает Лоренсо.
Инквизитор еще несколько мгновений раздумывает, прежде чем сказать:
— Что касается его дочери, я лично буду молить нашего Господа, чтобы он заступился за нее.
— Мы не можем ее отпустить?
— Сие было бы несовместимо с нашими принципами, брат Лоренсо, это хорошо вам известно. Сие было бы тем более прискорбно, что мы недавно усилили эти принципы по вашему же почину. Отпусти мы теперь эту девушку, сознавшуюся в своих заблуждениях, сие просто-напросто означало бы, что мы ошиблись, и инквизиторский допрос с пристрастием утратил Божественную связь с истиной. И все наши враги тотчас бы этим воспользовались. Уверен, вы понимаете, что я хочу сказать.
— Да, отец мой.
Инквизитор внимательно смотрит на Лоренсо, который склоняет перед ним голову. Он даже кладет руку на плечо монаха. С тех пор как настоятель знает Лоренсо, он уважает его и даже восхищается им. Несмотря на различие в их происхождении и несхожесть характеров, он временами ощущает свою близость к этому крестьянину. Видимо, это можно назвать любовью.
Отец Григорио с присущей ему, вероятно, более скрытной, более сдержанной, более мягкой и гибкой точкой зрения разделяет твердые убеждения Касамареса и хотел бы, чтобы эти принципы одержали верх; при этом он не вполне уверен в том, что они являют собой путь, предначертанный Богом, ибо в этом отношении Игнасио разделяет сомнения апостола Фомы. Главного инквизитора поражают темперамент Лоренсо, его воодушевление и работоспособность, характерная для него удивительная редкая смесь дисциплинированности и страстного пыла, даже если он порой угадывает за внешней силой монаха и его верностью своему долгу тайную слабость и скрытую растерянность, а также необъяснимый трепет, потребность в поддержке и утешении, граничащую с внутренним страхом. Отец Григорио был бы не прочь иметь такого сына, как Лоренсо.
— Послушайте, — обращается он к монаху. — Я скажу вам кое-что, о чем вы знаете, но о чем стоит постоянно помнить. Люди грешны. Простые смертные, вы и я. Все мы — жертвы заблуждений. Даже и в особенности тогда, когда мы считаем, что правы. Уж кому-кому, а вам я не стану говорить, что нас искушает дьявол. Нет. Дьявол — внутри нас. Он зовется уверенностью. Личной, персональной уверенностью. Полагаю, вы меня понимаете?