— Ты говорил с ним?
— Нет, но твой отец да. Репортер постучался к нему сегодня утром, желая поговорить с тобой.
— Со мной?
— Сказал, что здесь должна быть девушка, которая знает обо мне, — поясняет Джонатан. — Твой отец приказал парню убираться с его собственности, но затем заметил, что тот рыскает у соседей, поэтому и пригласил их всех сюда.
— Ничего себе, — не уверена, что сказать. — Почему в дом моего отца? Почему не прийти в квартиру, где я живу?
— Не знаю, — отвечает Джонатан тихо. — Но уверен, что, в конце концов, они придут и туда.
Репортер пропадает из виду, стараясь оставаться незамеченным.
— Еда готова, — говорю, все еще пытаясь все обдумать. — Ты должен поесть.
— Я не голоден.
— Но, тем не менее, ты должен есть, — отвечаю, поворачиваясь лицом к Джонатану и игриво хлопая его по животу, при этом не акцентирую внимание на том факте, что наши жизни могут измениться. — Тебе нужны силы, так как я уверена, что развлекательная часть этой вечеринки будет состоять из твоего допроса.
Мы направляемся на задний двор и наполняем свои тарелки. Джонатан едва ест, но уже кажется более непринужденным, даже когда начинаются вопросы.
Они не личные. Нет, люди не задают вопросы о нашей ситуации. Вместо этого они выспрашивают о гламурной жизни Голливуда. Знает ли он их любимых звезд?
Джонатан с честью выдерживает это.
Он остроумный и очаровательный.
Он ведет себя без притворства, как тот самый паренек, в которого я влюбилась в академии «Фултон Эйдж».
Он наслаждается компанией Мэдди, смеша ее, когда та сидит у него на коленях и рисует картинки для соседей, чтобы скоротать время. Она впитывает любовь как солнечный свет, и я без сомнения знаю, что никто из этих людей не скажет ничего плохого репортеру.
— Это было умно, — говорю, приближаясь к отцу, когда он сидит один с краю патио, отгородившись от всех.
— Не уверен, что ты имеешь в виду, — отвечает.
Присаживаюсь с края его кресла и смотрю на него.
— Да, ты знаешь. Вся эта тактика «перетащить соседей на его сторону». Как ты до этого догадался?
— Я работал в политике, — поясняет. — У меня много козырей в рукаве.
— Вторая поправка существует по какой-то причине, — говорит мой отец. — Право людей держать и носить оружие не должно нарушаться. Вот что говорится в законе. Нет никаких но, оговорок или ограничений.
— При всем уважении, это ерунда, — парирует Джонатан. — Никто не хочет, чтобы какой-нибудь сумасшедший бегал с АК 47. Отцы-основатели хотели не этого.
— Ох, и это значит, что ты общался с ними? Просвети меня, что сказал Томас Джефферсон, когда ты спросил? Потому что, извини меня, сынок, за то, что огорчу тебя, но просмотр «Гамильтона» на Бродвее, не делает тебя знатоком их намерений.
— Это здравый смысл, — спорит Джонатан. — Береженого Бог бережет.
— Теперь вот это ерунда, — утверждает отец. — Ты не можешь посягнуть на конституционное право, потому что думаешь, что кто-то может так сделать.
Джонатан собирается ответить, но я громко прочищаю горло, привлекая их внимание. Не знаю, как так вышло, но они сидят в гостиной и спорят о политике — любимое времяпровождение моего отца — пока Мэдди спит на диване.
— Несмотря на серьезность вашего разговора, — начинаю. — Уже поздно, поэтому вы можете просто остаться при своих мнениях?
Они смотрят друг на друга.
Никто не хочет быть тем, кто первым уступит.
Должна сказать, что очень мило видеть, как эти двое разговаривают о чем-то, что не связано со мной.
— Бла-бла-бла, мы никогда не придем к согласию, но я уважаю твою точку зрения, хотя и считаю тебя идиотом, — говорю, махнув между ними. — Я закрыла эту тему для вас обоих. Теперь время ехать.
Мой отец бормочет что-то о том, как я испортила его веселье, когда наклоняюсь его обнять. Уже ночь, снаружи темно. Мы провели здесь весь день, и я устала.
Поднимаю Мэдди, она что-то бормочет во сне, ее тело тяжелое, когда я пытаюсь устроить ее поудобнее, голова покоится у меня на плече. Джонатан встает и протягивает руку моему отцу.
— Мистер Гарфилд, сэр.
Мой отец пялится на его вытянутую руку, прежде чем пожимает.
— Каннингем.
Это самое близкое к перемирию, что когда-нибудь будет между этими двумя. Джонатан уходит отсюда, не будучи кастрированным, и это прогресс. Он убирает руку, посмеиваясь.
Мы выходим, и я быстрыми шагами направляюсь к машине. Располагаю Мэдди на ее детском кресле и пристегиваю, когда слышу голос близко к нам.
— Чей это ребенок, Джонни?
— Проваливай, — говорит Джонатан, когда я поднимаю голову и вижу рядом с нами парня, отчего мое сердце бьется быстрее. Репортер.
Он держит свой телефон, который все записывает, в вытянутой руке.
— Да ладно тебе, не будь таким, — говорит парень, подходя ближе. — Я выполняю свою работу.
— Отстань, — предупреждает Джонатан.
Я закрываю дверцу машины. Парень не отстает, вместо этого начинает стрелять быстрыми вопросами, каждый последующий хуже предыдущего: «Итак, что это за женщина? Это ее ребенок? Ты проводишь время с ней? Как долго вы встречаетесь? Сколько времени ты изменяешь Серене? Подожди... Это твой ребенок? Ты обрюхатил ее, Джонни? Она залетела, и ты заплатил ей, чтобы она держала рот на замке? Сколько это стоило тебе? Почему ты это делаешь? Не хочешь, чтобы кто-то знал об этом выродке?»
Вот оно.
Вот когда все происходит.
В секунду, когда эти слова повисают в воздухе, Джонатан вспыхивает. Вижу, как его выражение лица суровеет, злость накрывает. Он разворачивается и ударяет парня по лицу рукой с гипсом. Ошеломленный, парень бросает свой телефон, и Джонатан топчется на нем.
— Я сказал тебе отвалить, — произносит Джонатан у лица репортера. — Я не буду повторять снова.
— Джонатан, перестань! — кричу, когда он бьет парня, и хватаю его за руку, чтобы оттащить, но тот сопротивляется. — Пожалуйста, садись в машину.
Он делает несколько шагов назад, пока парень кричит, что с ним не так, но Джонатан не обеспокоен этим.
— Держись от меня подальше, черт побери, — приказывает. — И от моей семьи.
— Ты пожалеешь об этом! — кричит парень. — Я снял все на видео!
Джонатан отходит от меня и хватает телефон, у которого разбит экран, с тротуара. Нажимает на кнопки, чтобы остановить запись, и когда мне кажется, что он собирается удалить видео, Джонатан швыряет телефон в парня.
Репортер пытается поймать устройство, но тот выскальзывает из его хватки и падает на тротуар к ногам.
— На хрен тебя и твое видео, — говорит Джонатан. — Только попробуй появиться здесь снова.
Он садится в машину, я спешу сесть за руль, когда репортер поднимает телефон и говорит:
— Все тот же прежний Джонни Каннинг.
Еду домой и всю поездку смотрю в зеркало заднего вида. Мэдди по-прежнему спит. Она пропустила весь скандал. Джонатан ничего не говорит, сгибая и разгибая пальцы, все время морщась.
Останавливаюсь на парковке возле здания, выключаю двигатель, сканируя все пространство вокруг нас, ожидая засады.
Что-то прикасается к моей ноге, и я подпрыгиваю, крича. Рука Джонатана покоится на моем бедре.
— Ты в порядке? — спрашивает.
— Думаю, что это я должна у тебя спросить.
— Я в порядке.
— Твоя рука повреждена.
— Она и раньше была повреждена.
— Но, тем не менее, этот парень... Он вел себя как придурок.
— Я привык к этому, — говорит, медля, прежде чем добавляет: — Насколько человек может привыкнуть к подобному. Но он сказал много дерьма, а я знаю, что для тебя это в новинку.
— Со мной все хорошо.
Он кивает, но знаю, что не верит мне.
Я сама не знаю, верю ли себе.
Дрожу. Вся трясусь.
Его рука в уверенном жесте лежит на моем бедре.
— Нам нужно зайти внутрь, — говорит он, кивая в сторону здания. — На случай, если кто-то здесь покажется.