11 декабря 1918 года
Засвистели колёса поезда. Потянулась цепь выходящих людей, одетых в тёплые, чистые и вычищенные куртки и пальто, сжимающих чемоданы, кое-где улепленных марками. Я, совершенно чужой в этой толпе, одетый в оливковую армейскую форму, заплатанную в нескольких местах, где-то всё ещё запачканную небольшими следами давно засохшей грязи и крови. Я был единственным ветераном на этом поезде. Демобилизован после ранения ноги, в последние дни войны. Едва ступив на каменный пол вокзала, среди бесчисленной толпы я услышал окрик:
— Эй, Адриано, я здесь!
Голос был таким знакомым... Среди толпы показалась знакомое лицо. Бруно Винсенте. Мой лучший друг... как всегда, чисто выбритый, чёрные волосы идеально ухожены, а карие глаза — словно мой проводник в детство. Безукоризненно одетый, его тёмное пальто было совсем новым, а на фетровой шляпе того же цвета, сдвинутой на затылок, виднелись таящие снежинки.
Я хорошо помнил Италию те четыре года, что мы прожили в Америке. Теперь эти воспоминания погребены под землей и пеплом Великой Войны. Мне едва стукнуло восемнадцать. Был тысяча девятьсот семнадцатый. Отец вошёл домой, сжимая два письма - повестки. Для него. И для меня. Вместе мы отправились в Европу — Великая Война была в самом разгаре, и Америка присоединилась к странам Антанты. Мы прибыли во Францию в июне тысяча девятьсот семнадцатого и сразу отправились на фронт. Но мы оказались в самом настоящем аду. И имя ему - Пашендейл. Грязь, смерть и нескончаемый дождь изменили нас. В июне восемнадцатого он получил письмо от дяди Луки — тот остался ухаживать за родительской фермой, когда мой отец решил уехать в Америку вместе с нами — на войне совсем худо, и фронт вот-вот дойдёт до них. Через пару дней остатки нашего целиком уничтоженного в ходе Весеннего наступления взвода были присоединены к триста тридцать второму пехотному полку, который отправился в Италию. Мой отец принял смерть в битве при Витторио-Венето, тридцатого октября. Я был ранен в тот же день, и вплоть до одиннадцатого пробыл в госпитале. Меня записали к демобилизованным и первым же кораблём вернули домой, за полгода до официального расформирования моего полка.
Через десять минут Бруно остановил у ресторанчика "Горизонт", места, стягивавшего различных людей рабочего класса. Как сейчас помню: за окном хлопьями шёл снег, по широкой дороге стрелой проезжали машины, будто стараясь уехать подальше от этого снегопада. А мы сидели в тёплом баре, в котором, казалось, ещё вчера обедали после дневной смены на складе. На деле же прошло куда больше...
Бруно, сделав глоток кофе, задал мне вопрос:
— Ну что... как ты? Мы ведь два года не виделись.
— Знаешь, непривычно, — ответил я, отхлебнув кофе и обведя помещение взглядом. В камине в дальней части ресторана трещали поленья и танцевал огонь, молодая пара сидела рядом с ним и что-то оживлённо обсуждала. Горячий кофе обжигал руки сквозь кружку, окуная меня в такое далёкое теперь детство...
— А заниматься чем будешь? - спросил Бруно, - я тут познакомился с кое-какими людьми... охраняем разгрузки в доках. Если ты понимаешь, о чём я.
В доках, у Альфреда Джейкобса мы подрабатывали очень часто: грузчики нужны были повсеместно. Конечно, работа нередко была незаконная, мы разгружали и контрабанду.
— Только это не для Альфреда. Для других людей, и платят лучше. Ты со мной?
— Ну... да, наверное, — во мне не было особой уверенности. С одной стороны, деньги, конечно же, понадобятся. А с другой — вновь с криминалом связываться совсем не хотелось. Но как же я потом жалел о своих словах...
Разговор перешёл на темы, далёкие от войны, поэтому время пролетело незаметно. Бруно подвёз меня к моей квартире. Она досталась мне в "наследство" от товарища по... делам, далёких от честных. Мелкую сошку по имени Билли арестовали в пятнадцатом за ограбление продуктового. За пару месяцев до этого он провернул какую-то аферу с моим участием. Я так и не понял, в чём был её смысл, но по документам у меня появилась квартира. Он умер от заточки в тюрьме, о чём я узнал за пару месяцев до отправки на фронт. Ключи остались у Бруно, и теперь он передал их мне. И я вернулся в эту пыльную, неухоженную, тёмную каморку, которая стала моим новым домом, вместо окоп. Хотя, может, в окопах было лучше...
Я стянул тяжёлый ранец и скинул его у порога. Следом полетело пальто. Уже не ощущая тела, я едва дошёл до кровати и грузно повалился на неё. В голове была лишь одна мысль.
Я дома.