Мы ждали Мельгунова. Вчера в половине двенадцатого ночи я услышал по телефону голос Лифшица, который приказным тоном сообщил, чтобы я готовился к съёмке, которая назначена на восемь часов утра. Я должен быть готов, как штык. Голодный, не выспавшийся, раздражённый я сидел в синем фургончике в семь утра. Сейчас на часах уже было двенадцать дня, а Мельгунов так и не явился. Утром позвонил его менеджер и сообщил: «Игорь Евгеньевич прибудет через пятнадцать минут». Прошло четверть часа, потом ещё полчаса, два часа. Мельгунов не приехал. Верхоланцев ходил по съёмочной площадке, и уже не орал, а сипел, поскольку сорвал голос от злости.
— А вот ещё был случай, — произнёс маленький старичок в пенсне, до этого времени молчавший. — Снимали мы кадр — захват деревни. Великая Отечественная война, значит. Режиссёр объясняет задачу: «здесь пойдут танки, здесь каскадёры бегут. Но одна просьба — холостых патронов у нас мало, поэтому на репетиции не стреляйте». Все поняли. Полдня репетировали. Все прекрасно. На отлично прошла генеральная. Режиссёр кричит: «Съёмка! Приготовиться!» Все пылает, танки пошли, взрывы. Массовка бежит, кричит: «Ура!», но не стреляет. Остановить невозможно. Режиссёр в полуобморочном состоянии рвёт на себя волосы: «Боже, боже, они не стреляют!» А оператор ехидно отвечает: «Живьём взять хотят».
Все опять расхохотались, хотя я ничего смешного в этом не увидел. Представил ужас группы о пропавшем дубле с таким количеством техники, загубленной плёнки. Что-то, а в этом я немного, но разбирался.
— Ну, это ещё что! — подал голос, сидевший в углу длинный, тощий мужик в замусоленной спецовке. Снимали мы совместный с иностранцами фильм. Было это ещё в совке. Приехали в Грузию, а для одной сцены был нужен ишак. Ну, обычный такой ишак, ничего особенного. Нашёл я ишака, хозяин мне говорит: «Бери, дарагой, сфатаграфируй и обратно приведи». Ни денег не взял, ни документов. Веду ишака через город, останавливает мент и говорит: «Нельзя ишак в город». Я спрашиваю, почему. «Постановление горсовета», — отвечает. «Разрешенье нужно». А вы знаете, как в совке с этим трудно было. Оставил я ишака около мента и пошёл к нашему администратору. Он прибегает и начинает вопить: «Мы снимаем совместно картину с иностранцами. Один день простоя — огромные штрафы. В валюте!» Мент посмотрел на него и отвечает спокойно: «До тебя уже был товарищ. Я ему сказал по-человечески: не ты нужен, а разрешенье». Я предлагаю: «Давайте мы вместе ишака проведём через город, снимем и обратно». А мент такой упорный попался: «Нэ могу, дарагой, мой начальник говорит — увижу ишак в городе, голову сниму!» Побежали мы с нашим администратором в горисполком. Нашли там заведующего отделом культуры и говорим: Мы снимаем комедию, немец от теплохода отстал. Идёт грустный. Навстречу едет грузин на арбе, которую ишак везёт. Спрашивает немца: «Чего такой грустный, дарагой. У тебя кто умер?» Иностранец отвечает по-немецки: «От корабля отстал». Грузин не понял, но говорит: «Садись, подвезу». Посмотрел на нас заведующий, покачал головой расстроено, и говорит: «Слушай, как-то не хорошо, иностранцы увидят, что у нас ишаки в городе. Давайте грузин ихнего немца встретит на чёрной «Волге». До Сухуми довезёт, и немец на пароход успеет. Я вам свою машину дам». Битый час уговаривали. Наконец, он согласился и, прощаясь, недовольно бросил: «Передайте вашему режиссёру, что у нас уже три месяца постановленье действует. И ваш немец никак не может ишака в городе встретить. Не соблюдаете вы правды жизни».
Историю про ишака я слышал раз пять. Бесполезное сидение в гримёрке мне осточертело до безумия. Как можно незаметнее я выскользнул из двери и решил прогуляться до сортира. И услышал обрывок разговора Розенштейна и Верхоланцева, который уже смог обрести частично голос, но судя по заплетающемуся языку, был уже хорошо навеселе.
— … сам посуди, ну какая дура уйдёт от такого, как Верстовский к …удаку Мельгунову? Он же пидорас! Пидорас! — услышал я пьяный голос Верхоланцева. — И в прямом и переносном смысле.
— Ну, это в жизни, а в кино — другое дело. Знаешь, сколько у него поклонниц? — ответил Розенштейн. — Они пищат от счастья, когда видят его.
— Какое другое дело, — пробурчал Верхоланцев. — Давай переделаем сценарий. И пусть Верстовский играет главную роль. Пусть Милана к нему вернётся. И останется. Пусть Верстовский убьёт этого говнюка и все делов.
— Дима, ты, когда упьёшься до зелёных чертей, такую феерическую чушь несёшь — уши вянут, — проворчал Розенштейн. — Я тебе разрешил сцены добавить, и будь доволен. Мне и так пришлось объяснять Мельгунову, в чем это он будет ещё играть.
— Слушай, Давидик, меня твой Мельгунов уже затрахал, — очень зло бросил Верхоланцев. — Когда он вылезет, наконец, я его убью, как Иван Грозный своего сына. По башке тресну и привет. Или задушу, как Отелло Дездемону.
— Картину доделай, а потом можешь убивать хоть всю группу, — сказал Розенштейн. — Дима, и я тебе предупреждаю ещё раз — не давай волю Верстовскому, он мне подозрительным кажется. Очень. Сует нос всюду.
— И чего? — пробормотал Верхоланцев.
— Чего-чего! Он может узнать про Северцева!
Я превратился в слух. Затаив дыхание, ждал с адским нетерпением, что ответит режиссёр, как определит свою роль в этой игре? После очень долгой, как мне показалось, паузы, я услышал, наконец, голос Верхоланцева:
— Давидик, что так нервничаешь? Верстовский занят тем, как затащить Милану в постель — больше его ничего не волнует.
— Дима, и ты будешь спокойно на это смотреть?! — воскликнул Розенштейн.
— Я с тебя удивляюсь, Давид. Будто Милана твоя жена, а не моя. Чего ты волнуешься? Верстовского я предупредил. Он не дурак, все понял.
— Иди проспись, — сказал Розенштейн. — Через пару часов будем снимать.
Я услышал шаги и юркнул в туалет. Выбравшись оттуда, я решил прогуляться по коридорам, мне почему-то безумно захотелось увидеть Милану. Зная по прошлому опыту, что заглядывать в закрытые помещения достаточно опасно, я искал скопление народа. Завернув за угол, я наткнулся на импровизированный бар или кафе с квадратными деревянными столиками и стульями с высокой спинкой. Перед стойкой на табурете сидела потрясающе выглядевшая Милана в облегающих стройные ножки бриджах песочного цвета и блузке в крупную бело-синюю клетку, с коротким рукавом. Она мило беседовала с барменом, смазливым молодым человеком с длинными густыми волосами, крупными, блестящими, как маслины глазами, и по-девичьи пухлыми губами. Милана, заметив меня, приветливо улыбнулась и помахала рукой. Я присел рядом.
— Сурен, познакомься, это Олег Верстовский. Заменил Гришу Северцева.
Я поймал себя на злорадной мысли, что миловидную физиономию бармена сильно портит крупный нос с горбинкой и костлявый подбородок.
— Что будете пить? — спросил Сурен.
— Скотч, — улыбнувшись, ответил я, уверенный, что такого здесь отродясь не водилось. — Со льдом.
Но Сурен, глазом не моргнув, достал бутылку, налил в стаканчик, ловким движением бросил туда щипцами прозрачные кубики, и подтолкнул ко мне.
— Олег, опять начинается, — с неодобрением произнесла Милана. — Сейчас ведь работать начнём.
— Я в этом не уверен. Думаю, Мельгунов не приедет вообще.
Милана переглянулась с Суреном и оба загадочно улыбнулись. Я ощутил себя идиотом, поскольку они знали что-то такое, чего не знал я. Милана, видимо, поняла, что я обиделся, сжала мою руку и мягко проговорила:
— Олег, Мельгунов давно приехал. Он просто не выходит пока из гримёрной. Очень занят.
Последнюю фразу она сказала с заметной иронией. Взяла меня за руку и мягко потянула в угол бара. Когда мы присели за столик, Милана, наконец, тихо, с улыбкой объяснила:
— Мельгунов сидит со своим приятелем. Они готовятся, — добавила она, и коротко рассмеялась.
— И почему вся группа должна ждать, когда он соизволит выйти? У меня и без этого дел хватает, пробурчал я.
Милана вдруг пристально взглянула мне в лицо и проговорила:
— Олег, скажи честно, ты ведь не актёр.
— А что, играю хреново? — поинтересовался я, сделав глоток из стаканчика.