Лето. Еще даже не особо весна.
— Что я буду делать до этого времени?
— Для начала, полегче с этими поступками в стиле супергероя. Возьми отпуск. Отправляйся на пляж, куда-нибудь, где будешь окружен красивыми женщинами. Отдыхай. Расслабляйся. Восстанавливайся. Когда ты в последний раз веселился?
— Веселился, — раздумываю я. — Броситься под машину считается?
Встреча кружка «К черту все кружки»
Этот блокнот собственность Кеннеди Гарфилд
В «Фултон Эйдж» не так уж много веселья, если, конечно, под весельем ты не понимаешь политику. Но раз в неделю, во вторую половину дня пятницы, проходят встречи кружков, которые немного лучше, чем сиденье в классе.
Театральный кружок. Вот куда ты всегда ходишь. Члены собираются в актовом зале. Всего два десятка человек в помещении для сотен.
Когда ты входишь, сегодняшняя встреча уже в самом разгаре. Но это не имеет значения, они не делают ничего, кроме того, что спорят. Ты идешь по проходу, наблюдая за людьми, разбросанными по сцене. Спор из-за того, что будут ставить в этом году «Макбет» или «Юлий Цезарь».
Ты отворачиваешься от них, собираясь уйти, когда улавливаешь кого-то знакомого в конце зала. Это она. Новенькая. Девушка не обращает внимание на происходящее. Вместо этого читает.
Прошло пару недель школьного года, но она впервые появилась в этой аудитории. Испытывая любопытство, ты идешь, усаживаясь близко к ней, но оставляя место рядом пустующим. Она читает комикс. Ты удивлен. В «Фултон Эйдж» ты ожидал увидеть что-то вроде «Атлант расправил плечи».
— Не видел тебя здесь прежде, — говоришь. — Хастингс нанял тебя для своего ежегодного шекспировского фанатизма?
Она смеется, глядя на тебя. Вероятно, ты можешь на пальцах рук посчитать количество раз, когда видел улыбку девушки. А смех слышал еще реже. Она приходит каждый день, стараясь особо не выделяться, и делает все необходимое, приходя первая и уходя последняя. Но ты видишь, что она не счастлива, может, даже еще более несчастна, чем ты. Когда тебе не нравится быть здесь очень сильно и выпадает шанс не находиться в этом месте, ты принимаешь его и бежишь.
За месяц ты уже пропустил шесть дней школы. Администрация предупреждает твоего отца о прогулах, но иногда молчат.
— Я пыталась посещать другие кружки, — поясняет она. — Я отстой в шахматах. Клуб дебатов — настоящая катастрофа, в книжном читают что-то, написанное фашистом, а кружок писателей пишут письма в Конгресс, поэтому...
— Поэтому ты здесь.
— Поэтому я здесь, — говорит она, держа свой комикс. — Создаю свой собственный кружок.
— Ах, старый добрый «к черту все кружки» кружок, — говорю. — Каждый год испытываю соблазн открыть его, когда эти идиоты начинают спорить.
— Можешь присоединиться ко мне, — предлагает она. — Возможно, и не так весело, но в нем не может быть хуже, ведь так?
— Нет, не может, — говоришь, указывая на сцену. — Если вся эта херня не сработает, я возьму на заметку. Всегда нужен запасной план.
Театральный кружок останавливается на «Юлии Цезаре», четвертый год подряд, а спор переносится на то, у кого какая будет роль. Хастингс, самопровозглашенный лидер, настаивает на том, чтобы быть Цезарем. Он типичный богатенький ребенок, темноволосый, с голубыми глазами и внук адвоката Уотергейта. Он хочет быть героем. Он хмурится, когда некоторые выражают несогласие, предлагая тебе сыграть роль.
— Ты ужасно популярен в этой театральной толпе, — говорит девушка, останавливаясь, когда Хастингс называет тебя «в лучшем случае любителем». — Ну, из большинства.
— Я играл Цезаря три года подряд, — рассказываешь. — Кроме того, я единственный здесь есть в международной базе кинофильмов.
Ее глаза прикованы к твоему лицу.
— Ты настоящий актер?
— В лучшем случае любитель, — шутишь. — У меня было несколько второстепенных ролей. Однажды сыграл мертвого ребенка в «Закон и порядок».
— Вау, — выдыхает она. — Напомни мне позже взять твой автограф.
Ты смеешься над ее невозмутимым видом.
— По большей части я ходил в местный театр. Начал брать уроки актерского мастерства, как только достиг достаточной зрелости. Не играл больше нигде, хотя, если, конечно, эти постановки не считаются.
Слова с легкостью слетают с твоих губ, разговор с ней кажется тебе естественным.
— Считаются, — уверяет девушка.
— Да? — переспрашиваешь на полном серьезе. — Я все еще считаюсь актером без зрителей?