— Да, это один их самых неудачных.
— И то, что Марианна сказала ему в больнице, когда он впервые заболел, и они искали, как ему исцелиться?
— Тебе станет лучше, благодаря нашей любви.
— Вот! — Кеннеди закатывает глаза. — Потому что это самая мощная сила в мире.
— Мне понравилась это реплика, — признаю и, пользуясь моментом, забираюсь на стол для пикника, садясь рядом с ней. Между нами остается расстояние, поэтому мы не касаемся друг друга, но она так близко, что я ощущаю тепло от нее и намек на парфюм. — Их любовь не стала для него спасением, но сделала его лучше.
— Не имеет значения, — говорит Кеннеди. — Он лежит на больничной койке, признается, что умирает, и вот что она говорит ему?
Я улыбаюсь на цинизм в ее голосе, позволяя ей это. В этом есть смысл. Становится тихо. Кеннеди смотрит на воду, обнимая себя руками, как будто пытается собраться. Она дрожит, возможно, ей просто холодно, или она дрожит из-за меня. Не знаю.
— Ты хочешь, чтобы я ушел? — спрашиваю.
Она не отвечает, опуская взгляд на землю перед нами. Не звучит «нет», но так же и «да». Знаю, что, вероятно, должен оставить ее в покое, не рисковать и не давить слишком быстро, но я чертовски сильно скучал по ней последние несколько лет. Я не заслуживаю ее времени, не сейчас, по крайней мере, но так отчаянно хочу получить хотя бы часть этой женщины, что украду любую секунду, какую смогу.
— Что ты здесь делаешь в такое время? — спрашивает она тихо. — Нет хорошей причины находиться в этом парке после наступления темноты.
— С тобой есть.
Она улыбается.
— Просто хотел провериться, — отвечаю. — Не могу сидеть в этом доме, пялиться на стену, когда эта женщина всегда там. Нужен был перерыв. Уже поздно, думал, буду здесь один.
— Извини насчет этого...
— Не извиняйся передо мной, — говорю, качая головой. — Итак, ты все еще проводишь здесь время?
— Иногда, — отвечает Кеннеди. — Хотя обычно не после наступления темноты. Мэдди здесь нравится, нравится кататься на качелях, проводить время у реки.
Мэдди.
Уже дважды за день она говорит со мной о ней, дважды поднимает тему нашей дочери. Стараюсь сильно не обнадеживать себя, но спустя годы, которые казались, будто я бился кулаком о кирпичную стену, мне кажется, что, наконец-то, иду в правильном направлении.
— Так она любит воду? Помнится мне, что ты ненавидишь.
— Я никогда не ненавидела воду, — спорит Кеннеди. — Просто не фанатка бактерий.
— И уток.
— И уток, — соглашается, пожимая плечом. — Что забавно, так как Мэдди их обожает. Она любит приходить сюда и кормить их. Всегда переживает, что эти птицы недостаточно сыты. Она, эм...
— Звучит так, что она идеальная.
— Да, — шепчет Кеннеди. — Так и есть.
Не знаю, что сказать, боясь слишком сильно надавить, поэтому просто сижу и рассматриваю ее в темноте. Она в маленьком черном платье, пара красных туфель валяется на земле у стола для пикника.
— Ты хорошо выглядишь, — говорю ей.
Она осматривает себя, поморщившись.
— У меня было свидание.
— Свидание.
Это слово, как удар в грудь.
Я не дурак. Знаю, что она, вероятно, продолжала жить дальше, и я худший лицемер, что расстраиваюсь из-за этого, после всего дерьма, что совершил за годы, пытаясь заглушить чувства к ней. У нее была целая жизнь без меня, мир, который она построила сама, где я не существую, и не обвиняю ее за это. Ни на йоту. Не то чтобы я ждал, что она будет сидеть в ожидании меня. Никогда не просил ее об этом. Никогда не давал причину для этого. Я был не просто дерьмовым отцом, но так же и ужасным бойфрендом.
Но, тем не менее, пламя ревности разгорается в моей груди, досада подливает масла в огонь.
— И часто у тебя они? — спрашиваю. — Свидания.
Она смотрит на меня с недовольством.
— Не так часто, как кажется, у тебя.
Ауч.
— У тебя было, сколько... шесть, семь подружек? Черт, говорят, что сейчас ты даже женат.
— Говорят?
— Да.
— Скажи мне, что ты не читаешь эту чушь, Кеннеди. Скажи, что ты не веришь...
— Я не знаю, во что верить, — перебивает меня. — Не то чтобы это имеет значение. Это твоя жизнь. Ты можешь делать то, что хочешь. Ты дал это ясно понять долгие годы назад. Но Мэдди? Она то, что имеет значение. И я не могу позволить тебе находиться рядом с ней, если...
— Я не собираюсь причинять ей боль, — говорю, когда Кеннеди замолкает. — Понимаю, что ты этого опасаешься.