— Рад, что могу сделать это для тебя, — отвечаю.
— Ценю это больше, чем ты можешь себе представить, — продолжает поддевать он. — Теперь расскажи, что я могу сделать для тебя.
Я медлю, глядя на бутылку.
— Ничего.
— Херня, — спорит он. — Попытайся снова.
— Знаешь, ты должен меня поддерживать и следовать моей воле.
— Повторюсь, херня. Если ты хотел, чтобы с тобой нянчились, то стоило выбрать кого-то другого в свои наставники. А не меня. Я не хожу на цыпочках вокруг взрослых мужиков, когда они пытаются утопить горе в бутылке.
— Да, ну, пошел ты.
— Выкладывай, Каннинг, — говорит Джек со смехом. — Расскажи мне, как большой мир обидел тебя.
Я не в настроении говорить, но знаю, что он не оставит эту тему, поэтому к черту все. Бормоча несвязно, я рассказываю ему о своем дерьмовом дне.
Он, молча, слушает, ждет, пока я закончу, прежде чем говорит:
— Ну, это отстойно.
Я горько смеюсь, потому что, так и есть. Это отстойно.
— Хотя это твоя вина, — добавляет он.
— Знаю, — бормочу.
— Знаешь? Потому что полагаю, поправь меня, если я не прав, но ты сидишь где-то в одиночестве, хандришь, желая утопить свои печали, как жертва.
Я оглядываю парк. Такое чувство, что он следит за мной.
— Серьезно? Ты экстрасенс?
— Нет, просто знаю тебя, — отвечает. — Иногда ты кусок дерьма, приносящий сам себе вред.
— Спасибо.
— Всегда, пожалуйста, — отвечает Джек. — Но знай, что большинство дней с тобой все нормально.
— Мило с твоей стороны.
— Слишком плохо, что твои фильмы отстой.
Это смешит меня.
— Да, слишком плохо.
— Но в любом случае, если ты покончил скулить о своей бедной жизни голливудского предмета обожания, я собираюсь вернуться к своей светской жизни троллинга в интернете и разнесению слухов о твоей персоне на разных сайтах.
— Сделай это, — говорю. — Спасибо, Джек.
— В любое время, Каннинг. Просто позвони мне в следующий раз. Моя чуйка не всегда срабатывает. Я разозлюсь, если ты напьешься, а у меня не будет шанса накричать на тебя сразу.
— Я позвоню, — отвечаю ему. — В следующий раз.
***
Шум будит меня, звук шагов по старой скрипучей лестнице вырывает из беспокойного сна. Пялюсь в потолок, пытаясь сморгнуть остатки сна, когда звук становится громче, ближе, а за дверью видны тени.
Дверь резко открывается и ударяется об стену. Свет из коридора заливает комнату, рассеивая темноту. Я морщусь, сажусь в кровати, пытаясь быть начеку, когда закрываю глаза.
— Какого черта?
— Ты имеешь наглость, — раздается голос, сопровождаемый гневной интонацией, очень гневной, на самом деле, отчего мне требуется пару секунд, чтобы узнать его.
— Кеннеди? — застигнутый врасплох, хлопаю глазами, когда она входит в комнату. Тени маскируют ее черты лица, но это она, точно... Она здесь, в полуметре от кровати. Потираю глаза, пытаясь полностью проснуться. — Боже, мне снится сон?
— Не могу поверить, — говорит она, подходя ближе. — Вот, что ты сказал мне. Что не можешь поверить. Но я не сделала ничего неправильного. Ничего.
Моргаю, пытаясь уловить смысл.
— Что?
— Что? Серьезно? Что? — она подбрасывает руки в воздухе, подходя еще ближе. — Ты ведешь себя так, будто я ужасный человек, будто сделала что-то чудовищное, чего ты не можешь понять. Но это не так. Я не делала ничего. Это не моя вина! Ты бросил меня, Джонатан!
— Я не...
— Да, ты сделал это!
Кеннеди стоит прямо напротив меня, так близко, что мне видно, как дрожат ее руки, когда она сжимает их в кулаки, а по ее лицу текут слезы. Оглядываюсь вокруг, пытаясь понять, сколько время, но не уверен, где лежит мой телефон, а рядом нет часов. Темно — кромешная тьма — поэтому делаю предположение, что уже за полночь.
— Ты бросила меня, Кеннеди, — говорю я, смотря снова на нее. — А не наоборот.
— Ты ошибаешься. Я ушла. Это другое. Ты бросил меня задолго до этого. Я была беременна, я ты бросил меня.
— Я не...
— Да!
Я молчу мгновение, затем произношу:
— Я не знал.
Но Кеннеди меня прерывает:
— От этого не становится лучше!
Я хочу спорить, хочу защищать себя, но нет смысла.
— Послушай, я ошибался и сожалею об этом.
— Ты продолжаешь говорить это, но сожаление ничего не изменит, Джонатан, не тогда, когда ты продолжаешь вести себя как, аррр... вот так.
Она машет в мою сторону.
— О чем ты говоришь?
— Ты появляешься здесь и имеешь наглость пытаться пробраться в мою жизнь, в мой разум, как будто у тебя есть право делать это, после всего случившегося. Имеешь наглость обвинять меня, что я хожу на свидания, имеешь наглость ставить под вопрос мои родительские способности, будто я не знаю, что для моей дочери лучше!