Я отошла в сторону.
— Хаякава сегодня из больницы выписался под свою ответственность, — я вздрогнула, услышав знакомое имя, и обернулась на голос. — Наверняка уже на полпути сюда.
Двое мужчин средних лет, кажется, из второго отряда, — те немногие, которых не коснулась недавняя бойня, унёсшая не только жизнь Химено, но и многих других. По ним было видно, что такие страшные события, как похороны, за долгие годы службы уже вошли в их привычку. И снова эти безэмоциональные лица, которые так ненавидит Ватабэ, от которых я каждый раз внутренне содрогаюсь — казалось, они меня преследовали.
— Да-а, припозднился он что-то, — хриплым низким голосом сказал второй мужчина. — Хотя тем лучше: никто не помешает. У молодых вечно эмоции через край прут…
Они помолчали.
— Ладно, даст Бог — ещё увидимся, — они попрощались и разошлись в разные стороны.
Толпа с каждой минутой постепенно редела, покидая кладбище, оставляя здесь частички своих воспоминаний, а я всё стояла и стояла, не в силах сдвинуться с места, будто что-то приковало, приклеило мои ноги к этой пустой, холодной земле, забравшей столько жизней, что страшно было просто посчитать. Мучило чувство чего-то незавершённого, недоделанного, но я нашла в себе силы отодвинуть их на второй план и в кои-то веки подумать не только о себе.
«А как же Аки?..» — эта мысль врезалась в мою голову, отвлекая от всех остальных, и в горле встал неприятный душащий комок. — «Что теперь с ним будет?..»
Как и с Химено, с Хаякавой я была знакома недолго. Слышала, конечно, про него разные истории, слухи, слышала о его эмоциональной реакции на смерть каждого напарника, но в подробности никогда не вдавалась. Как-никак, все работали в одном офисе, если только не выезжали убивать демонов, и знать друг друга в лицо было совершенно обычным делом. Наше официальное знакомство так же состоялось на моих совместных с четвёртым спецотрядом поручениях: парень всегда вёл себя серьёзно, сдержанно и вежливо, насколько позволяли обстоятельства, помогал в трудных ситуациях, ничего не боялся. Всего за несколько дней я смогла понять, как близки они были с Химено: для Аки она была как сестра или хорошая подруга. И теперь, когда я наконец вспомнила об этом, я смогла что-то почувствовать: потерю, пустоту, боль в сердце и жгучие, подступающие к глазам слёзы. Пропало ощущение незавершённости.
Все разошлись, и уже несколько минут я стояла одна посреди пустого кладбища, которое всё больше и больше заносило снегом. Я медленно побрела домой, просто потому что больше ничего не оставалось. На полпути я обернулась, будто что-то, какая-то неведомая сила подсказала мне это сделать: у могилы стоял человек. Низко поклонившись, он возложил цветы, затем присел на корточки и закурил.
Часть 2. Аки Хаякава. Тишина
Аки Хаякава распахнул двери городской больницы и вышел на улицу, поморщившись от дневного света и от летевших в лицо и глаза мокрых хлопьев снега. Он поднял голову вверх и посмотрел на небо: оно было затянуто серыми мрачными тучами, без единого просвета, и казалось низким и бесконечным.
«Тц, только не снег…» — после дней, проведённых в больнице, парень был с абсолютно пустыми руками: не имелось с собой даже зонтика, и только меч, висевший за спиной, был всегда при нём.
Стоять под снегопадом слишком долго совсем не хотелось: снег навевал неприятные воспоминания, слишком быстро таял, опускаясь на одежду, чем только портил внешний вид, поэтому уже через несколько минут Хаякава поймал такси.
— На кладбище, пожалуйста.
Аки всегда, при любых обстоятельствах выглядел красиво и опрятно: чистая, аккуратная форма охотника на демонов, собранные на макушке в хвостик чёрные волосы, серьёзное выражение лица, в синих глазах читается усталость и глубокая печаль, поселившаяся там, наверное, навечно из-за стольких пережитых им ужасов, трагедий и смертей. И каждое такое страшное событие давалось ему крайне тяжело: чувства и эмоции не оставили, не покинули его, как многих других госслужащих, и он плакал над смертью всех своих напарников, навещал их могилы, приносил цветы. Помнил их и был им благодарен. А когда умерла Химено, его подруга, одна из немногих по-настоящему близких ему людей… Любой, кто видел его в тот момент, сказал бы: боже, как красиво он страдал! Но это было не больше, чем внешняя обманчивая оболочка, романтизация истинных чувств, ужасного состояния, которое он в тот момент испытывал. Было так плохо, что не хотелось жить, и только лишь цель, ради которой он всё ещё остаётся на этой работе, цель убить тех тварей, что отняли у него так много, поддерживала в нём жизненные силы.