Аки доехал до кладбища только к окончанию похорон, но именно на это он и рассчитывал. Один, без глазеющей толпы, он мог бы спокойно в последний раз поговорить с ушедшей подругой, спокойно попрощаться. Снег усилился и теперь пеленой застилал горизонт, но уже ничто не могло помешать: Хаякава нашёл нужную могилу, развернул и возложил на неё обёрнутые в бумагу цветы, купленные наспех в придорожном магазинчике, — глупо, конечно, бессмысленно: всё равно замёрзнут, но того требовала совесть. Затем он присел рядом на корточки, вынул пачку сигарет — тех самых, которые когда-то курила Химено, — и закурил сам, в скорбном, тихом, немом одиночестве.
Аки выдохнул дым.
— Прости…
Дрожащие слова, произнесённые шёпотом, сдул очередной порыв ветра и унёс их с собой, чтобы никто не услышал душу убитого горем человека. Кроме, разве что… Химено? — но кто знает…
— Прости меня. Это ведь меня ты бросилась спасать ценой собственной жизни. Как всегда, — Аки горько усмехнулся, — с виду вроде такая весёлая, беззаботная, а как дело друзей или родных коснётся, готова собой жертвовать. А толку-то? Думаешь, я один смогу огнестрела убить? Я лишь выгляжу так твёрдо и уверенно, пытаюсь держаться, потому что знаю: проявлю слабость — и совсем сломаюсь. А на самом деле мне тоже страшно…
В этот последний разговор Аки вкладывал всего себя, все накопленные переживания и эмоции. Невидимой стеной он отгородился от внешнего мира, чтобы происходящее вокруг ему не мешало: не волновали ни бьющая мокрым снегом в лицо метель, ни ледяной ветер. С каждым произнесённым словом слёзы душили всё сильнее и вскоре вылились бесконечным горячим ручьём вместе с гневом, страхом и горечью утраты.
***
Аки поднялся с земли, отряхнул от снега брюки и мокрое пальто, затушил сигарету. В последний раз обернулся на могилу и на улыбающееся с фотографии лицо Химено.
— Подожди немного, скоро мы снова будем вместе, — он помолчал и добавил. — Прости меня, и спасибо за всё.
***
Медленно и бесшумно, сквозь пелену метели, я шагала обратно к могиле, у которой стоял человек, и, жмурившись от бьющего в глаза снега, усиленно всматривалась вдаль.
«Аки, что ли?»
Я подходила ближе, и уже через несколько шагов смогла разглядеть его: он стоял, склонившись над могилой подруги. Чёрное, промокшее пальто поверх формы госслужащего, хвостик на макушке — конечно, я узнала его.
«Ну точно — Аки».
Когда я оказалась совсем рядом, он почувствовал моё присутствие, повернул своё мокрое то ли от слёз, то ли от тающего снега лицо и широко раскрытыми покрасневшими глазами взглянул на меня.
— Синохара? — голос прозвучал хрипло, и Аки тут же откашлялся.
— Помешала? Прости.
— Всё в порядке, я собирался уходить. А ты почему до сих пор здесь?
Я пожала плечами, потупив взгляд. Что я должна была ответить? Я чувствовала: что-то не даёт мне спокойно уйти, заставляет меня остаться, но, возможно, причина кроется не в этом? Хаякава промолчал: не стал задавать лишних вопросов, видя моё замешательство. Вот она, одна из тех черт его характера, которая мне очень нравилась: выслушает, поймёт, примет так, как есть, если нужно, но в душу не полезет. Глядя на его печальное лицо, как всегда скрытое под тысячами масок серьёзности, решительности и некоторого равнодушия, я подумала о том, как красив он был в этот момент, и рука сама потянулась стереть влажную дорожку слёз с его щеки. Аки прикрыл глаза, губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но тут же осёкся. Не отодвинулся, не шагнул назад: остался на месте. Я осторожно убрала руку.
— Прости, не надо было…
— Ничего, всё нормально.