Вернувшись в отдел, Артур Браун — он был помешан на английской литературе — сказал Мисколо в канцелярии, что имя этого парня совершенно идеально подходит для грабителя.
«Что ты имеешь в виду?», — сказал Мисколо.
«Аддисон и Стил» (Джозеф Аддисон и Ричард Стил, соавторы просветительской литературы, слово steal означает кражу — примечание переводчика), — сказал Браун и усмехнулся.
«Я не понимаю», — сказал Мисколо.
«Кража», — сказал Браун. «С-Т-И-Л.»
«Я всё ещё не понимаю», — сказал Мисколо. «Хочешь кофе?»
Это было до того, как команда из шести человек обокрала целую городскую улицу.
Звонок поступил в десять минут пятого. К этому времени произошло ожидаемое количество самоубийств или попыток самоубийства — на самом деле чуть больше, чем все предыдущие Рождества. К этому времени лейтенант Бирнс лично приехал к дому Мейера, чтобы сообщить Саре новость. Сара с облегчением узнала, что её муж был ранен только в ногу; как только она увидела Бирнса на пороге своего дома, она решила, что худшие из её опасений оправдались. После короткого визита Бирнс отвёз её в больницу, и остаток дня она провела с Мейером, который жаловался, что, когда мужчина получает пулю, его жена должна принести ему куриный суп с анисом.
Примерно в это время, когда она держала руку Мейера между своими и говорила ему, как она рада, что он остался в живых, на Гедни-авеню выехал грузовик, из которого вышли шестеро мужчин и начали разрывать булыжную мостовую.
Гедни был одним из немногих районов города, где улицы всё ещё были вымощены булыжником — по крайней мере, до того дня, когда наступило это Рождество. Одни говорили, что булыжники появились ещё во времена, когда городом управляли голландцы. Другие утверждали, что голландцы не отличили бы булыжник от тюльпана, и именно британцы первыми вымостили Гедни. Название авеню было британским, не так ли? Значит, это должны были быть англичане. Кто бы ни проложил мостовую, шестеро мужчин, выпрыгнувших из грузовика, теперь разбирали оную. Снегоуборочные машины уже дважды проезжали по Гедни, и улица была относительно чистой от снега. Мужчины принялись за работу с большой энергией — обычное дело для государственных служащих в любое время, но особенно в Рождество — используя кирки и ломы, они выковыривали драгоценные булыжники, поднимали их в грузовик, складывали в ряд, работая с точностью сапёрной бригады. Вдоль и поперёк улицы люди выглядывали из окон, наблюдая за работой мужчин и удивляясь их самоотверженному труду. На то, чтобы расчистить весь квартал от угла до угла, у мужчин ушло два часа. По истечении этого времени они погрузились в грузовик и уехали. Никто не обратил внимания на номерной знак грузовика.
Но на одного человека произвёл впечатление тот факт, что Департамент общественных работ — а именно так казалось — даже в Рождество делает всё возможное для этого всеми недовольного города. Он позвонил в мэрию, чтобы поздравить тех, кто работает на телефонах, и попал на недавно открытую мэром горячую линию для граждан, где и излил свои восторженные похвалы. Дама, ответившая на звонок, с подозрением позвонила сразу после этого в Департамент общественных работ, не получила ответа и позвонила домой начальнику департамента. Суперинтендант сообщил ей, что никаких распоряжений о вырывании булыжников на Гедни-авеню не поступало. Он посоветовал ей позвонить в полицию.
И вот в пять часов вечера, когда зажглись фонари и удлинились тени, детективы Артур Браун и Лу Московиц стояли в конце квартала и смотрели на ту самую землю, по которой, должно быть, ступали в своих мокасинах индейцы много веков назад, когда Колумб прибыл на это полушарие, чтобы начать всю эту историю. Гедни, лишённый булыжников от края до края, выглядел девственно чистым и деревенским. Браун и Московиц ухмылялись от уха до уха; даже копы время от времени ценят дерзкую вылазку.
Карелла, сидя дома, чувствовал себя чертовски виноватым. Не потому, что кто-то утащил булыжники, а потому, что Мейера дважды ранили в ногу. Если бы Карелла поменялся с ним праздниками, то, возможно, Мейера бы не подстрелили. Может быть, вместо него выстрелили бы в Кареллу. Подумав об этом, он почувствовал себя немного менее виноватым. В него уже достаточно раз стреляли — один раз, кстати, всего за несколько дней до Рождества. Но Карелла был итальянцем по происхождению, а итальянцы и евреи в этом городе разделяли вину так же, как и матриархальные семьи. У Кареллы был двоюродный брат, который, если случайно проезжал на красный сигнал светофора, останавливался в знак искупления на зелёный свет на следующем углу.