Забили напольные часы. Остриё зависло на опасном расстоянии, пока Герман отвлёкся на нежданный возглас, и Марк оттолкнул его от стола ногой и сам же ловко соскочил на пол. Во входную дверь яростно стучались, когда часы отбили второй раз.
— Кристина! — Марк метнулся прочь, но его лихо настиг обезумивший Герман, полоснул ножом позади шеи и отсёк несколько волос.
— Стой... дрянь, — Герман грозился нанести новый удар, но Марк успел сориентироваться и, ударив тяжёлой подошвой ботинка по животу, отбросил Германа к выходу — настолько сильно, что он едва не напоролся на острые чугунные цветы.
Третий звон. Дом задрожал. Живой дым Вентиуса взвился вновь, проникая в самый центр зала. Осознав, что нужно спасаться, Герман бросил нож в Марка и навалился на двери, которые с обеих сторон стойко держали напор.
На пол просочилась кровь. Грубоватая рукоять торчала из живота. Ничего, и не такое переживали, подумал Марк и выдернул нож из плоти, словно из масла. Зрение замылилось. Ноги подкосились, и под действием телесного шока он рухнул вниз, по-прежнему зажимая нож в руке.
Четвёртый звон. Герману, судя по его крикам и шуму выбитых дверей, удалось выбраться наружу.
— Ты что здесь делаешь! Уходи прочь!
— Нет-нет! Там Марк, я должна к нему…
— Не ходи туда, слышишь? Ты там погибнешь!
— Но тогда погибнет он! Эй! Чёрт возьми, оставьте меня!
И снова глухие стуки кулаков. Слава Богу, Дом её не пустит.
Превозмогая боль и помутнение, Марк поднялся и проверил двери. Неважно, как Герману удалось пробиться сквозь них. Теперь же они поросли непреступной чугунной решёткой. Выход перекрыт.
Отгремел пятый звон. Или это уже шестой? А снаружи ждала она! Рана на животе стремительно заживала, мешая думать.
— Да пусти ты меня, чёртов дом! Хм! Марк!
Она побежала к окну, вцепилась в его решётку и продолжала звать. Марк побежал на голос и, наконец, в последний миг перед необратимым, их взгляды встретились.
— Тина! Тина, прости меня! — он прижал запятнанную ладонь к стеклу.
Просунув руку через паутину прутьев, она сделала то же самое. Она плакала, и чёрные слёзы из покрасневших глаз лились по её щекам.
— Марк, не бойся, я вытащу тебя, ты только держись! Я вытащу тебя отсюда, клянусь!
— Это невозможно, — проговорил Марк, качая головой.
— Ничего невозможного нет! Ты сам мне это говорил, помнишь? — она задёргала решётку, будто бы из эмоций у неё проявились скрытые физические силы.
— Тина, не старайся. Спасай себя. Мою судьбу предоставь мне самому.
Она всхлипнула и прильнула к прутьям, не отпуская его взгляд.
— Какой же ты упрямец...
Новый звон, и решётка начала таять, смягчаясь под напряжёнными пальцами Тины. Дом Слёз растворялся. Краски тускнели, пропуская противоположный край оврага, и, в конце концов, пальцы провалились в молочную дымку, в которую превращался особняк.
Он уходил. Уходил навсегда. И помешать этому она никак не могла.
— Прости меня, Тина, — молил за окном Марк, и его голос увядал в тягучем зове из запредельного мира. — Прости меня. Я не должен был... Тина, поверь мне.
Он опустился на колени и прислонился лбом к подоконнику. После всего, что он сотворил, после того, чем он стал, после того, как все живые и мёртвые и даже сама Смерть отвернулись от него...
— Я верю тебе.
...один человек, оставшийся с ним до конца, укреплял в нём стремление к жизни. К сожалению, это осознание явилось слишком поздно.
Последний звон, и после мощного толчка землетрясение стихло, оставив за собой непроглядную пыльную тьму и глухую тишину. Марк сполз по стене на пол и закрыл лицо. Беспомощные сожаления, и слишком много всего, о чём хотелось жалеть.
«Прощай, Тина. Пусть память обо мне не тревожит тебя, как тревожил тебя я сам...»
Отшуршали осенние листья и свернулись в клубки пушистого инея. На овраг опустились снежные хлопья, напоминая заколдованному месту о власти зимы. Туман рассеялся, унеся следы существования таинственного особняка.
Тина стояла, не шевелясь, опустошённая внутри. Горло сдавило от слёз. Она не могла ни о чём думать, не могла видеть и слышать. Будто выдернули её с корнем из земли, и единственным, что ей сейчас хотелось, было закричать криком мандрагоры, если это хоть как-то сотрёт её душевную боль.
Сотни лепестков снега осели на волосах Тины, когда её длинную тень отбросил приблизившийся свет фонаря.
— Пойдём, — мягко сказал низкий мужской голос. — Мы уже ничего не можем поделать.
Словно повинуясь приказу, Тина пошла вслед за неизвестным ей мужчиной.