— За четыре дня до нашего с тобой знакомства, — Марк бросил на него взгляд. — Ты ещё в лагере знал, кто я?
— Догадывался. Твоё владение мечом, твой опыт, твои мысли, принципы, рассуждения. Всё указывало на то, что ты и есть Седьмой.
— Фест тоже догадывается?
— Нет. Некогда старикану о таком думать. И для тебя лучше, чтобы он не догадался.
— Я ещё в первый день понял, что он недолюбливает Седьмого миротворца.
— Как и все морфелонские воеводы, — вздохнул Сурок. — Тебя считают предателем, Подорлик… то есть, Маркос. Раньше ты был вроде как наш, морфелонский. А потом, после гибели Ортоса, стал южанином. Принял подданство королевы Сильвиры.
— Я не принимал подданство. Просто опёку надо мной взял следопыт Калиган, а он южанин… Да и какая разница, под каким флагом Каллирои я стою? — с тихим раздражением ответил Марк. — У нас общий враг.
— Эх, не скажи, Подорлик. Многим эта разница — как кость в горле.
— Многим — это кому? Наместнику Кивею? Сарпедонцам? Глашатаям Войны? Ты-то сам кто, Сурок? Ты не похож на простого наёмника, устроившегося в Дубовый Лист ради денег.
— А вот этого сказать не могу, — ответил тот и отвернулся.
— Вот как. Ты, значит, знаешь моё истинное лицо, а я и дальше должен общаться с маской? Хорошенькое доверие!
— Поверь, у меня есть причины скрывать прошлое, — с нетипичной для себя серьёзностью и даже тоской проговорил Сурок. — Не проси, Подорлик, не могу сказать. Сам понимаешь, мог бы наплести тут тебе всякого, и ты бы поверил, но ведь мы ещё в первый день условились, помнишь?
— Ладно, Сурок, оставайся и дальше грызуном. Я не в обиде. Сейчас главное сельвеек отбить и выбраться отсюда. В общем, я посплю покамест, а ты через три часа буди.
Завернувшись в походный плащ, Марк задремал на пожухлой траве, стараясь ни о чём не думать. Толком уснуть так и не удалось. Сменив через три часа Сурка, Марк погрыз сухарь, запил водой из фляги и стал поочерёдно глядеть, то на тёмный частокол, то на мутное ночное небо.
В голове прояснялось. Затея с освобождением девушек-сельвеек всё сильнее казалась ему сущей авантюрой — пожалуй, Марк был единственным в отряде, кто чётко это осознавал. Если там в таверне настоящий лесной чародей, то подобраться к дому незамеченным будет крайне сложно. А если поднимут тревогу, кровопролитного боя не избежать. Солимы, если они где-то неподалёку, мигом примчат. Погибнут многие из наёмников, если не все. Кто, в сущности, эти простые вояки? Малообученная лёгкая пехота, не стоящая и одного настоящего рыцаря. Сурок, конечно, неплох в бою, но он всего один.
Да и он сам, Седьмой миротворец, настолько ли хороший боец, каким зарекомендовал себя перед Фестом? В своё время ему просто посчастливилось набраться кое-каких навыков, потому что всегда рядом были более сильные, более опытные друзья. А так он — мечник-недоучка. Он сможет справиться в открытой схватке с двумя, если повезёт — с тремя солимами. Но их будет больше, гораздо больше. А ещё чародей с вольными охотниками…
Эх, вот бы Калигана сюда или Никту!
«Нет, миротворец, ты не о том думаешь. Вспомни, однажды ты ощутил силу, перед которой померкло даже мастерство хранительницы Никты. Что, если попытаться на короткое время возродить в памяти то тёмное искусство меча, вспомнить те приёмы, тот стиль, ощутить прилив той силы…»
Силы Саркса!
…Марк усилием воли отогнал эту мысль, пока она не переросла в искушение.
Пытаться обрести эту силу преступно. Даже под угрозой неминуемой смерти. Даже ради спасения других людей. Эта сила — абсолютное зло. Этому злу нельзя давать место в своей душе ни в каких дозах. Оно не станет довольствоваться отведённым местом, а постепенно поглотит всю душу. И тогда конец. Последний рубеж, за которым нет спасения. Только вечный мрак, гибель без смерти, муки без боли…
Пора действовать. Рассвет близится. Марк встал на колени, воткнул меч в землю и припал головой к рукояти. Прежде всего ему предстояло очистить сознание от всякого героизма. Любые мотивы, кроме мотивов веры в Путь Истины, могут стать опасной слабиной, которую без труда нащупает опытный чародей. Праведный гнев, чувство справедливости, жажда совершить подвиг, даже сочувствие к пленницам — всё сейчас должно отступить. Он должен убедиться, что им движет не героическая спесь, а извечная сила духа, вложенная в него ещё в материнской утробе. И он пошёл спасать этих несчастных не потому что может их спасти, а потому что не может поступить иначе. Так поступил бы любой совестливый военачальник. И не обязательно называющий себя аделианином.