Начальство подробно ознакомилось с работой госпиталя, и мы тут же договорились об эвакуации раненых и передаче нуждающихся в длительном лечении фронтовому госпиталю.
Прощаясь, начальник санитарного управления фронта похвалил нас:
— Молодцы, что не растерялись при этаком-то наплыве раненых, хорошо организовали работу.
Не скрою, было приятно слышать такие слова. Но подумал: интересно, какой получился бы разговор, если бы начальство приехало к нам в госпиталь дня два-три назад… Да, видно, им сам бог внушает, когда лучше инспектировать подчиненных!
— Ну, а что касается недостатков, — сказал в заключение начсанупра, — то вы их сами видите и, конечно, устраните. Желаю вам, армейский хирург, успехов в работе!
Я был удивлен таким обращением и счел своим долгом уточнить:
— Простите, но я — ведущий хирург госпиталя…
— Ну, так будете армейским хирургом, — улыбаясь, ответил Устинов.
Крылов, услышав этот диалог, расстроился, решив, что меня и в самом деле заберут из госпиталя. Я его успокоил, сказав, что переходить никуда не собираюсь, все видят, что и здесь работы хватает.
Вскоре подошел фронтовой транспорт, и большую часть раненых вывезли. Остались у нас одни нетранспортабельные раненые и среди них двое особенно «тяжелых». У одного газовая гангрена развилась после слепого осколочного ранения голени, у другого — плеча.
Оперированных я стал вести так же, как в аналогичном случае в Казани. Обоих положил в анаэробную палату. Рядом оборудовали специальную перевязочную, приставили к ним лучших сестер. Состояние у них было тяжелое, температура доходила до 39 градусов. Оба жаловались на распирающие боли в месте ранения.
После широкого рассечения, переливания крови и введения противогангренозной сыворотки, а также поясничной блокады, у раненного в голень дело быстро пошло на поправку. У раненного же в плечо процесс неожиданно стал распространяться на грудь и спину. Пришлось делать разрезы и там. Оперировать его приходилось по два-три раза в день, а в общей сложности он перенес около 13 операций!
Ценой упорной борьбы, длившейся целый месяц, удалось спасти раненому руку. Правда, мышечной ткани в области плеча осталось немного, но рука полностью сохранила подвижность.
Поставив на ноги раненых, перенесших газовую гангрену, вновь с благодарностью вспоминал А. В. Вишневского, научившего меня понимать раневой процесс с позиций нервизма и лечить тяжелые осложнения после огнестрельных ранений. Уметь лечить гнойные раны — большое искусство, и врач получает огромное удовлетворение, когда удается спасти жизнь и вернуть в строй раненого, перенесшего газовую гангрену.
Наконец нам на смену прибыл долгожданный фронтовой госпиталь, который до этого все еще находился в свернутом состоянии в районе Камышина. Передали ему нетранспортабельных раненых — их оставалось около 40 человек. Как досадно, что в период массового поступления раненых нам на помощь не прислали хотя бы его передовую группу! Это намного облегчило бы наше положение, а главное, позволило бы улучшить помощь тяжело пострадавшим.
Быстро собравшись, выехали на новое место, в район города Шахты. Там нас уже с нетерпением ждали. Медсанбат должен был срочно отбыть в район боевых действий дивизии.
Не успели разместиться и оборудовать помещение, как начали поступать раненые. Это были в основном бойцы кавкорпуса, того самого, который еще совсем недавно лихо проходил поэскадронно мимо нашего госпиталя в Тормосин, направляясь в рейд по тылам врага. Не все смельчаки вернулись обратно, многие из них сложили головы в боях за Родину…
Раненых привезли в санях, закутанными в тулупы и полушубки. Повязки промокли, загрубели, издавали зловонный запах — видно, не хватало перевязочного материала, а может быть, и негде было менять повязки. Мы бережно снимали бойцов с саней, на носилках переносили в сортировочное отделение, поили горячим чаем. Тех, кого можно, мыли в бане и отправляли в перевязочные и операционные.
И вновь врачи и сестры трое суток без отдыха стояли у операционных столов. Мужество и выносливость раненых поражали: при самой тяжелой операции не слышалось ни стона, ни криков, только лихорадочно блестели глаза, скрипели зубы…
В одну из таких ночей меня вдруг срочно позвали в палатку, где оперировала легкораненых молодой, недавно прибывший к нам врач — Галя Дмитриева. Она лежала на кушетке и стонала. Осмотрев ее, сразу же понял — острый аппендицит.
Было три часа ночи. И, как на грех, забарахлил движок — начал чихать, а потом и вовсе заглох. Откладывать операцию до утра нельзя — нагноившийся аппендикс мог легко прорваться, и тогда дела будут плохи — разовьется перитонит. Зажгли светильники, сделанные из гильз. Свету от них, конечно, не ахти сколько, но что поделаешь! Уговариваю Галю согласиться на операцию, убеждаю: «Вы ведь врач, и не хуже меня понимаете, что может быть, если промедлим с операцией…» Наконец Галя согласилась. Понимала ли она, что оперировать ее придется почти вслепую…