У основания бедра оставил небольшую полоску кожи открытой для ниточки, сделал поясничную блокаду…
Закончив операцию, пошел к себе в комнату, но уснуть никак не мог. Открыл томик Есенина, который лежал у меня на полке вместе с книгами по частной хирургии и травматологии. Обращаться к учебникам сейчас не было смысла, в них подробно излагалось лечение таких заболеваний, как аппендицит, язва желудка, желчно-каменная болезнь и ничего — о лечении ранений в военное время. Невольно приходила мысль: за последние несколько месяцев никто ни разу не пожаловался на болезни «мирного времени». Они как бы перестали существовать. По-видимому, война оказывает огромное психическое воздействие на человека и в этом, переключает его сознание на опасности, идущие извне, и не дает возможности сосредоточиться на неполадках внутренних органов. Не потому ли во время войны так редко отмечаются заболевания, распространенные в мирное время? Надо бы спросить об этом Александра Васильевича…
Наконец под утро заснул. Меня не будили, заведующие отделениями решили самостоятельно сделать обход.
В госпитале было три отделения, по одному на каждом этаже.
Первым отделением заведовала старый педиатр, доктор Яхонтова. Она долго не могла привыкнуть к «взрослым» больным, при обходе смущалась и краснела. Я не мог удержаться от улыбки, когда она, докладывая о состоянии больного, вдруг говорила в волнении: «Больной беспокойно сучит ножками!» Потом Яхонтова спохватывалась и смущенно улыбалась.
Ей трудно давалось описание ран и составление эпикризов — краткого резюме болезни. Но работала она самоотверженно, одна, без помощников, не уходила из отделения, пока не перевяжет и не накормит всех раненых.
Два других отделения возглавляли молодые энергичные врачи, недавно закончившие Казанский медицинский институт. Работали они день и ночь. Я уже доверял им делать некоторые операции, например удаление осколков из мягких тканей, разрезы при флегмонах и абсцессах. Они научились накладывать глухие гипсовые повязки на конечности. Теперь я уже мог спокойнее уходить на операции в соседние госпитали; да и там врачи тоже «росли», становились на ноги.
Антонина Ивановна Лапина, ведущий хирург одного «подшефного» госпиталя, уже самостоятельно удаляла осколки мин из мягких тканей, делала ампутации, резекции ребер, вскрывала гнойные костные полости, а гипс накладывала так мастерски, что залюбуешься. А ведь она совсем не собиралась посвящать себя хирургии. Но война спутала все планы людей.
Я любил приходить в этот госпиталь. Там всегда был безупречный порядок и четкий ритм напряженной работы. Антонина Ивановна — резкая, прямая, шумливая. Ее голос слышен уже при входе. Когда она делала обход, доставалось всем — и медицинским сестрам, и нянечкам, и больным. Но, зная ее доброту, беззаветную преданность делу, никто не обижался. Правда, все замечали, что, когда приходил я, Лапина становилась необычно молчаливой. Доктор Саркисова — врач-терапевт, изящная, хрупкая женщина, с трудом выдерживала неистовый характер Антонины Ивановны. При случае она, улыбаясь, говорила мне:
— Приходите к нам почаще… Хоть отдохнем от нашей Антонины Ивановны…
Начальником этого госпиталя была тоже женщина, старый член партии Б. Я. Свержинская. До войны она работала в Наркомате здравоохранения, в методическом отделе по среднему медицинскому образованию, и мы с ней были знакомы. Каждый день начальника госпиталя до предела заполнялся хозяйственными заботами: то не ладилось с отоплением, то с подачей воды, то возникали перебои в снабжении медикаментами или продуктами питания. И она разыскивала специалистов-водопроводчиков, как «из-под земли» доставала топливо, продовольствие. А это было очень нелегкое дело осенью 41-го…
Когда заканчивал операции, на столе в ординаторской непременно появлялась вишневая настойка, огурцы, квашеная капуста и чудесные пельмени. Наслаждаясь роскошной по военным временам закуской, мы отдыхали, обсуждали насущные дела, вспоминали общих знакомых, ушедших на фронт.
Антонина Ивановна не раз поговаривала, что хотела бы туда, где больше работы, что надоело «воевать с персоналом»… Она даже заручилась моим обещанием взять ее с собой, если поеду на фронт.
Стоит ли говорить, с какой жадностью все эти месяцы здесь, в тылу, ловили мы вести с фронта. Сообщение о каждом оставленном нашими войсками городе отзывалось в сердце жгучей болью. Источником информации были и наши раненые. Чаще всего даже без разговоров и расспросов, по одному настроению и внешнему виду бойцов и командиров, по тому, как была оказана им первая помощь, становилось ясным: эти люди уже многое повидали — ад огня и металла, горечь отступления, гибель товарищей…