Риона
Ступени узкой спиральной лестницы закручиваются, я взбегаю по ним, стараясь выполнить поручение как можно скорее. Второй Истинослов, должно быть, уже заждался меня и труды, что велел отыскать в архивах крепости Фиорисав. Я так спешу, что слишком поздно замечаю мужчину на пути. Ка́ртиус Ти́рте. Я тут же останавливаюсь и пытаюсь отдышаться. Он, по обыкновению, ухмыляется и отталкивается от стены, чтобы подойти ближе. Его форма из серо-коричневой дублёной кожи с вертикальными чёрными тканевыми вставками тут же разглаживается, садясь точно по мускулистой фигуре. Короткие волосы цвета мокрой гальки в Зирюшке, лентой оплетающей крепость, не скрывают глубокого шрама от уха до макушки, а ореховые озорные глаза смотрят на меня с неизменным интересом.
Я инстинктивно оглядываюсь. Ширина прохода не достигает и метра. Через редкие бойницы в башню проникает не только свет, но и зимний морозный ветер. Может, Картиус и слабо ощущает холод, но лично я стараюсь здесь не задерживаться.
— Позвольте пройти, причастный Тирте, — учтиво прошу я, избегая поднимать на него глаза.
Вместо того, чтобы посторониться, он делает шаг ко мне. Его нижняя часть тела оказывается в поле моего зрения. Он дотрагивается до древнего писания на вершине стопки книг в моих руках, поворачивает его к себе и читает:
— “Чудеса, творимые Всематери дланью, или зафиксированные случаи проявления силы жизни”. Попахивает… еретичеством.
— Это не для меня, — отрезаю я, поворачивая книгу обратно.
— Он совсем загнал тебя, Риона, — вздыхает Картиус.
— Пред его мудростью, причастный Тирте. Второй Истонослов лишь желает показать мне дорогу к очищению духа.
Дурак Картиус старше меня по сану на звено, и поэтому, скрипя зубами, я вынуждена соблюдать все формальности.
— Он просто хочет трахнуть тебя, — фыркает Картиус.
Я пронзаю его осуждающим взглядом.
— Причастный Тирте! — произношу я с угрожающим нажимом.
Только он достаточно глуп, безрассуден и невежественен, чтобы говорить подобное об Истинослове.
— Но ему нельзя, — продолжает Картиус, пожимая плечами. — И он старый. Вряд ли он вообще сможет на тебя залезть, не окочурившись.
— Позвольте пройти.
Мне до дрожи в голосе неприятно слышать несправедливые гадости о человеке, что растил меня с младенчества и всю жизнь оберегал и воспитывал как родную дочь.
Но тут вдруг чувствую загривком, будто за мной наблюдают, и осторожно перевожу взгляд за плечо. Причастные и все призванные обучены двигаться бесшумно. Их рефлексы, усиленные эффектами многочисленных ядов, что вливают в них с самого детства, аналогичны оным у диких хищников. Соседствовать с такими людьми не самое большое удовольствие.
Суть человеческая грешна и склонна к пороку. Дух закаляется плетью, а стыдом ограняется. Всё это — цитаты Учения и уроки Родотца, что я не вправе оспаривать, но, бывает, на утреннюю порку выстраивается очередь, и наблюдать за слезающей со спин плотью, не выблевав полжелудка, просто невозможно (наверное, потому всё и проходит до завтрака, а не после). Оказаться на месте провинившегося можно почти за всё: от капли грязи на обуви до короткого опоздания на тренировку. Не удивительно, что все призванные являют собой сгусток злобы и ненависти.
Я стараюсь обходить их стороной, но всё же многие любят поиздеваться над моими волосами, которые мне как женщине разрешено не стричь. Или над тем, что два дня в луну я не появляюсь на тренировках, потом отрабатывая всё с лихвой. Они много над чем смеются, что касается меня, ведь все вокруг них — мужчины, кроме меня.
Вздрагиваю, когда спины касается посторонняя рука, и, отпрянув, врезаюсь в грудь Картиусу.
— Гнев его праведный, — слетает с языка ругательство, и Картиус в насмешливом осуждении качает головой, помогая мне восстановить равновесие.
— Ди́стом, аккуратнее, — огрызается Картиус на мужчину позади меня.
За стенами взвывает метель, и я съёживаюсь от очередного порыва ветра. Зимой в крепости остаётся мало людей: главноапостольные муштруют новых мальчишек, многие старшие призванные и большинство причастных покидают Фиорисав, чтобы охранять покой людей на землях королевства. Крепость и северная граница защищают себя сами — толстым слоем снега и обледенелыми скалистыми подступами. И как так вышло, что в этой полупустой обители сынов Родотца мне встретилась данная парочка?
Поворачиваю голову, намереваясь поприветствовать причастного Дистома Бисе́. Не то чтобы мне так этого хотелось, но того требует устав.
— Да одарит он храбростью.
— Не убоявшемуся смерти да истина откроется, — равнодушно отвечает Дистом.