Я бы даже поверила ему — не так высока моя самооценка, чтобы думать, что причастные теряют разум в моём присутствии. Дистом касается моих позвонков на шее, вызывая волну приятных мурашек, и я понимаю, что он безбожно врёт.
Не вижу его, но отчётливо чувствую его близость. Тень от его фигуры заслоняет нахальное лицо Картиуса. Когда Дистом стоит на одной ступеньке со мной, моя макушка не достаёт ему и до плеч, что шириной дважды превосходят мои. При взгляде на него отпадает любое сомнение, что он по праву носит сан причастного, а ведь большей властью обладают лишь главноапостольные, четверо Истинословов, оберегающих рубежи королевства, и сам король Диводар — воплощение Родотца. Поэтому даже я, хотя и недолюбливаю Дистома, иной раз невольно засматриваюсь на его стройную, могучую фигуру и плавные, точные движения.
— Но не буду скрывать, я думал о тебе. — Дистом снова обхватывает мою талию, да так крепко, что я зажмуриваюсь от резкой боли. — Пещеры восточной гряды не самое дружелюбное место, поэтому так приятно занять чем-то мысли. Знаешь, о чём они были?
Ощущаю лёгкое трепетание ниже живота, пока ещё слабое, но грозящее обернуться против меня. Усиленное обоняние причастных улавливает мельчайшие изменения в человеческих телах. Одному Родотцу известно, что именно они чуют.
— Не знает, — отвечает за меня Картиус, вновь заводя мою прядку за ухо. — Ты никогда не бывала там, а, Ри? Эхо в мокрых сводах, капли вековой влаги падают на матрац. Тебе так холодно от сквозняков и страшно от далёких завываний неупокоенных, что вгрызаешься зубами в свою же плоть.
— Бу! — Дистом резко хватает меня за бока. Я вздрагиваю и снова чуть не падаю, запутавшись в ногах Картиуса. Причастные хохочут, а мне становится обидно.
— Жаль вы отказали себе в удовольствии прижаться к тёплым телам призванных, что были с вами в патруле, — язвлю я. — Уверена, они приняли бы за честь согреть вас и подставить свою юную плоть под ваши зубы.
Улыбка на лице Картиуса вянет.
— Твой язык не доведёт тебя до добра, Ри, — говорит Картиус. — С нами можешь хоть как шутить, мы всё-таки друзья. — На дне Зирюшки таких друзей я видала. — Но если кто не такой доброжелательный попадётся?
Он притягивает меня к себе, прикусывая краешек уха. Вцепляюсь в его одежду, пытаясь управлять всем, что чувствую. Одна капля моего возбуждения в воздухе — и они набросятся на меня, как неупокоенные на свежее мясо.
Картиус, может, и ниже Дистома ростом, но не менее красив, и ему почти всегда удаётся задеть именно те струны в моём теле, которые делают меня податливой и немного глупой.
— В последнюю ночь мне снился сон, — начинает рассказывать Дистом. — Ты была в платье по южной моде, из такой невесомой ткани. Я никогда не видел тебя в платье. Я сразу вспомнил северную лилию с её хрупкими полупрозрачными лепестками.
Дистом умеет убаюкивать своим голосом, даря ощущение ложной безопасности. И в этот раз я слишком поздно спохватываюсь — лишь когда лицо Картиуса искажается в хищном оскале. Тут же выпрямляюсь и со всей силы толкаю того в грудь. Он не был к этому готов, поэтому рефлекторно меня выпускает. Жду, что угожу в капкан Дистома, но он не пробует меня остановить. Я взлетаю по лестнице, забыв и о трудах, рассыпанных по ступеням башни, и о поручении Истинослова, и бегу в свою комнату, чтобы запереться на засовы от таких, как Дистом и Картиус.
Дистом
Прошлой осенью
Меня ведёт след. Он словно тонкая заячья тропа, а я волк. Я мог бы пройти по ней с закрытыми глазами, ведомый терпким ароматом желания девушки. Давлю в себе так не вовремя пробудившуюся ревность. Здесь это чувство вовсе не уместно. Конечно, если не планирую стать изгоем и врагом.
Заворачиваю за угол. Она совсем близко. Шагаю по широкому коридору. Редкие факелы на каменных стенах потрескивают, но уюту этому места вовсе не придают. Когда миную их, моя тень то удлиняется, то укорачивается. Помню, мальчишкой крепость меня пугала. Главноапостольные твердили, что теперь она наш единственный дом, но я так и не поверил, хотя всё же привык.
Останавливаюсь перед хлипкой деревянной дверцей, ведущей в одну из заброшенных кладовых. Не медля, чтобы ни одна мысль не позволила смутиться или отступить, толкаю дверь.
Лицо девушки, внезапно озарённое слабым тёплым светом, застывает с испуганным, как у пойманной мышки, выражением. Картиус издаёт противный смешок. Уж он-то меня давно услышал, ещё когда я поднимался по лестнице, но решил не портить себе последние секунды пиршества. Он с неохотой отступает от добычи, которую усадил на столетнего вида стол и, пока я не прервал, с упоением лакомился её шеей. Душу ласкает удовлетворение. Гад умыкнул девицу, хотя обещал мне дать ей отдохнуть с дороги.