Я держу Риону за бёдра, раз за разом поднимая и тут же опуская на член. Он легко скользит в ней, порождая приятный жар во всём теле, а её ставшие твёрдыми соски то и дело дотрагиваются до моей груди. Она покусывает мне шею, впиваясь ногтями в мои плечи. Её прикосновения так приятны, что я готов урчать от удовольствия. Я вхожу в неё размеренно и на всю глубину, желая растянуть момент нашей близости — не только плотской, но и душевной. Риона медленно проводит языком по моей шее, оставляя на ней мокрые холодные следы. На их месте по разогретому трением и работой телу гуляют мурашки.
Знаю, что, в отличие от меня и других призванных, что претерпели мутации в раннем детстве, она, прильнув к моей шее, не услышит и не учует ничего особенного — ни пульсации крови в жилах, ни запаха возбуждённого мужчины. Она обычный человек, слабый и хрупкий. Меня вдруг пронзает неприятная мысль, такая простая, что я поражён, как не подумал об этом раньше. Раз Риона — человек, то способности и чаяния у неё вполне человеческие.
Риона — наша с Картиусом ровесница, идёт её двадцать шестая осень. У многих женщин в её возрасте уже есть муж и не по одному чаду, а она заперта здесь, в Фиорисаве, с грубыми мужиками, которые умеют лишь убивать и шептать молитвы. Для них Риона всего лишь одна из очень малого числа возможностей отвлечься на ночь от своей бесцветной, как стена Фиорисава, жизни, полной смерти, вони, стыда и издевательств. Я так рьяно жаждал расположения Рионы, что совсем позабыл спросить, чего хочет она сама. И если там, среди её надежд на будущее, есть желание стать матерью и обрести семью, то я вовсе не тот, кто может ей это дать.
Грудь колет от обиды на судьбу, нити злости сплетаются в плотный клубок. Я не выбирал такой жизни, не выбирал и любить ту, с которой могу рассчитывать разве что на соитие в поросшей паутиной кладовой под взглядом постороннего и нависающей угрозой быть обнаруженным. Невольно мои движения ожесточаются, темп ускоряется. Я хочу вобрать в себя столько Рионы, чтобы хватило на дни вперёд, чтобы заглушить терзающую душу боль. Если хорошо постараться, под её стонами липкие мысли ненадолго оставят голову. Обычно мне нравится дарить Рионе ласку, но, как правило, она не выдерживает и минуты, притягивает мой таз к себе или подаётся к нему сама, недвусмысленно намекая, чтобы нежности я оставил при себе. Однако сегодня я с ней полностью солидарен и еле управляю собой, чтобы не причинить ей боли, яростно вгоняя член до упора.
Через несколько минут я выхожу из неё и поднимаюсь, помогая девушке встать на ноги. Она, хотя и понимает, что раунд ещё не окончен, не знает, что я собираюсь делать дальше. Зато знает Картиус и кидает на пол собственную куртку, оставаясь в рубашке. Я наступаю на Риону, заставляя её шагнуть назад, а затем давлю на её плечо, чтобы она опустилась на куртку. Она выжидающе глядит на меня, и мне приходит идея вложить ей в рот член — так удобно и красиво она сидит, но я себя пересиливаю — слишком уж это интимно, а в такой обстановке она, сочтя мой поступок оскорблением, разве что надкусит мою плоть, как яблоко. Пусть бы когда-нибудь она предложила сама. Улыбаюсь собственной наивности. Нет, я хочу попасть внутрь с другой стороны.
Встаю на колени перед ней и, взяв её за руку, разворачиваю к себе спиной. Толкаю в спину, чтобы она опустилась ниже, и она опирается на локти. Взору предстаёт её чудесная округлая задница, и мне всё трудней сохранять видимую невозмутимость. Сердце опять заходится бешеным стуком, когда склоняюсь к её влажным от смазки губам и ради собственного удовлетворения провожу осторожно по ним языком, а затем выпрямляюсь и резко, без предупреждения, проникаю внутрь на всю длину. Головка члена достигает предела, и я втягиваю воздух сквозь зубы. Только в этом положении, когда она на коленях, а я сзади, может быть настолько хорошо. Ей тоже нравится, она сминает ткань куртки в кулаках, тихонько поскуливая и ожидая продолжения.