— Они мне не охрана, — с вызовом прерывает она.
Я фыркаю. Она посылает мне сердитый взгляд, и я стискиваю зубы, чтобы не ввязаться в спор, — только из опасения, что в следующий раз она предложит мне переспать с неупокоенным вместо себя. Картиус тоже нисколько не рад её самонадеянной и бестолковой храбрости.
— Выход за пределы Фиорисава — важный этап в становлении каждого призванного, а я выхожу только сейчас, — с заметной обидой в голосе говорит Риона. — Только так можно доказать своё право стать причастным. К тому же один из нас уже показал себя достойным претендентом на сан.
— Что случилось? — тут же вмешиваюсь я, и она осекается, осознав, что проговорилась. Саном причастного не одаривают кого попало, для этого нужен особый поступок. Для большинства в этой крепости “ситес” — высшая степень священства, до которой они когда-либо дослужатся.
— Ничего серьёзного, — пытается она увильнуть.
Картиус тоже обращается во внимание.
— Что случилась, Риона? — повторяю я твёрже.
От её неуместного упрямства вновь ощущаю шевеление в штанах. Нагнуть бы её повторно, чтобы впредь она не упиралась рогом, когда стараются о ней позаботиться.
— Парочка деревенских дураков, — неохотно отвечает Риона.
Я прищуриваюсь, пытаясь различить ложь. Но тут скорее недоговорка.
— Надрались и решили повеселиться, но силы не рассчитали.
— Парочка? — уточняет Картиус, также видя обман.
— Ну, может, и не парочка! Может, больше! Что вы распекаете меня, как дитя малое?
— И что было дальше? — перебивает Картиус.
— Мы их прогнали, — рассказывает Риона, — но Арио́н рубанул лишнего, у мужика того нога на одной жиле повисла. Так и помер у нас в лагере, а дружки его разбежались. Пришлось его труп в ближайшую деревню волочь. В общем-то все только рады были, что кто-то пьянь эту наконец приструнил, даром что посмертно.
— За убийство крестьянского мужика не дают сана причастного, — скептично отзываюсь я.
— Призванный суть сумма дел его, — цитирует она Учение.
Я со вздохом признаю её правоту. Ещё несколько подобных поступков (разве что менее глупых), и Арион может претендовать на сан причастного. Но до этого ещё долго, а пока он всё ещё семнадцатилетний мальчишка, не знающий цены жизни. Я злюсь, ведь это было, как ни крути, опасно, но всё же и правда ничего серьёзного. Напряжение постепенно отступает, и я стараюсь не думать, что эти юнцы сами по себе вовсе не безобидны. В их возрасте чувство собственной особенности затмевает разум и толкает самоутвердиться за счёт более слабых. Риона, как всегда, ощущает себя неуязвимой и вряд ли вообще представляет, насколько чудовищно озлобленными могут быть такие, как мы.
— Погуляла и хватит, правда же? — говорит Картиус. Под снисходительной насмешкой мне слышится скрытая надежда.
— Я тоже хочу стать причастной. — Риона гордо вскидывает подбородок.
— Слушай, когда я говорил, что Истинослов слишком опекает тебя, я не имел в виду ринуться в лес в компании трёх младенцев! — не отступает Картиус.
Риона вскакивает на ноги, в её глазах зажигается огонь ярости.
— Может, мне по твоей указке ещё мочиться начать?!
Она принимается одеваться. Картиус сам запорол свой шанс переспать с Рионой, и это единственное, что меня здесь радует.
— Не в указке дело! — повышает голос Картиус, напрочь забывая, что шуметь нельзя. — Ты не простая призванная, бес тебя имей! Как ты не понимаешь?
— А что тут понимать, причастный Тирте? — с нарочитым формализмом произносит она. — У меня другие обязанности? Крепость ублажать, например? А шрамы мне видок подпортят, так?
— Ты человек, — повторяет Картиус простую истину, — не мутантка.
— И что? Причастный Марие́ тоже мутантом не был, а сана удостоился.
— И умер через три года, — угрюмо напоминает Картиус. — Если хочется приключений, переспи с каким-нибудь торговцем по лету да и сиди приплод нянчи. Не нужно геройствовать.
Я, разумеется, согласен. Кроме части про торговца.
— Сама решу, с кем, когда и если мне детей делать!
Она накидывает последние петли на куртке, выправляет косу из-за ворота. И как раз вовремя, потому что из-за громких голосов и увлечённости спором я пропустил, как в тишину коридора влились тихие шаги.
Распахивается скрипучая дверь, и мы одновременно и резко опускаем головы пред строгим взглядом главноапостольного Па́оле. О недавнем согрешении напоминает только куртка Картиуса, распластанная на каменном полу, да стёртый со стола слой пыли.
— Ситес Ольха, — говорит Паоле несколько разочарованно после недолгой паузы, за которую наверняка сложил два и два.