— Пред его мудростью, главноапостольный Паоле, — учтиво здоровается Риона.
— Да одарит он храбростью, — отвечает Паоле. — Поздний час для прогулок, не находите? Вы же помните, что я жду вас с рассветом у истока? Выспавшуюся.
— Да, главноапостольный Паоле.
Он делает короткое движение головой в сторону двери, и Риона стремглав вылетает из комнаты. Остаёмся только мы с Картиусом.
— Причастные Бисе и Тирте, — со вздохом называет нас Паоле, — всё не оставите добродетельную ситес в покое…
— С вашего позволения, — начитает было Картиус, но Паоле останавливает того взмахом руки.
— С самого юношества чините девочке препоны. Разве это достойно призванного?
— Главноапостольный Паоле, — снова пытается высказаться Картиус, и Паоле наконец даёт ему шанс.
— Что гложет тебя, сын Родотца?
— При всём уважении к вашим методам нести Учение в свет, позволять обыкновенной женщине отправляться на тракт чревато необратимыми последствиями.
— Не ты ли просил пустить ситес Ольху с тобой в патрулирование выходов северной гряды? — усмехается Паоле, но, прежде чем Картиус найдёт оправдание, главноапостольный продолжает: — В подчинении бесов души своей да путь воззри, причастный Тирте. — Он проходит мимо и поднимает с пола куртку, отряхивает её от пыли и грязи и передаёт Картиусу. Потревоженные запахи будят образы Рионы на мне и подо мной, и я рад, что в темноте не разглядеть, как запылали мои щёки. — То не моя прихоть — отправлять девочку за пределы Фиорисава. Таково её служение, молвленное Истинословом.
Так дражайший покровитель самочинно послал свою послушницу в щупальца опасностей. Во мне борется уважение к Истинослову с категорическим осуждением его формы заботы.
— Утро вечера мудренее, мальчики.
Я не запираю дверь на засов, хотя такая возможность имеется. Причастным положены собственные комнаты, хотя всё ещё весьма скромного убранства. В ширину и длину локтей десять, не больше. Мне и не нужно многого — кровать, столик со стулом да ведро с водой. Стягиваю верхнюю одежду и ложусь под грубое тяжёлое одеяло.
Чувствую, как сегодня что-то изменилось. Я гоню прочь страх, но он возвращается вновь и вновь. Я отдал этому месту больше двадцати лет. Повторял наизусть текст Учения тысячи раз, сносил укрепляющие дух наказания, убивал ради веры и лучшего мира, но так и не избавился от эгоистичных мирских помыслов. И теперь я боюсь, словно нет во мне силы мутации и регенерирующей способности, что однажды настанет утро, когда Риона упорхнёт, а я не увижу больше, как статно она перекидывает косу через плечо или хмурит брови в ответ на всё, что бы я не сказал.