Если бы у меня не получилось.
Ведь тогда бы я не была Чудовищем.
— Хзн? — скрип, похожий на голос, раздался где-то в толпе скорчившихся тварей, — Влри?
— Пошли все вон, — голос дрогнул, от чего я закашлялась.
— Еда, хзяян, — лазутчик, определенно это был он.
Рука, что легка на мое плечо, заставила обернуться. Оливер приложил палец к моей голове, от чего я нахмурилась.
— Вот здесь говори. А не голосом. Они прекрасно слышат тебя тут, — Оливер еще раз постучал палец по моему лбу, от чего я дернулась, поморщившись, — все они услышат.
Сеть некромантов. Вот, что напомнили мне мои потоки, соединяющие тварей. Ведь многие из них когда-то и были ими. Брошенные души, неприкаянные, не прошедшие через Врата. От первых жертв гнева Всевышнего, до тех, кто погиб со всеми в последней битве.
Все они услышат.
— Пошли все вон, — не открывая рта, сказала я, чувствуя, как влажная капля собралась где-то в уголке глаз, — это моя еда.
Отпустив поток, я смотрела, как чудовища, движимые приказом, по одному, мерно поднимались на ноги, разминая затекшие от долгой судороги тела, недовольно клацая зубами, разворачивались и, поведя носом по ветру, недовольно расходились в разные стороны.
Приказ, который нельзя нарушить.
Сеть мертвых чудовищ, что теперь замкнулась на мне.
— Простите, — сказала я чувствуя, что страх в помещение стал просто нестерпимым, — я рада, что с вами все в порядке. Нам еще нужна будет ваша помощь, но видимо лучше держаться на расстоянии.
Хозяин. Глава 3
Яркое солнце падало на веки создавая чувство, что глаза закрывает красная пропускающая свет пелена. В детстве я часто делала так, закрывала глаза и смотрела на алое сияние. Оборванка Рабос, что даже среди таких же, как она, не могла стать своей. Все любят вспоминать свое детство, как веселое и беззаботное время. Мое не было таким. Алиса объясняла тогда, что из-за крови, что бежит по нашим венам, тонкая кожа на просвет и дает вот такое ощущение. Трава приятно щекотала кожу, напоминая что тело все еще живо. Если бы я могла, вырыла яму и засунула бы голову в нее. Лишь бы убедиться в том, что мне еще нужен воздух. Что это все еще имеет значение. Что есть что-то помимо оглушающе звенящего внутри голода.
Крепче сжав маленькую ручку, я повернулась туда, откуда раздавался голос Лавра. Макс мирно сопел у меня под боком, положив голову на живот. Ребенок вырубился сразу же, как мы вышли из дома. Можно ли твое детство назвать нормальным, сын? Будешь ли ты радоваться, вспоминая какие-то моменты, улыбаясь, рассказывать и своим детям тоже? Или перед тобой теперь навсегда в кошмарах будет стоять Чудовище, в которое превратилась твоя мать? Говорят, что детская психика гибкая. Но я помню, кажется, каждый день проведенный в Доме. Один бесконечный день. Наполненный болью и голодом день.
Живым голодом.
То, что теперь грозилось вывернуть меня наизнанку и втянуться обратно туда, где ароматными переливами дразнила обоняние живая энергия, не шло ни в какое сравнение с голодом ребенка, грызущего раз в день сухой ломоть хлеба. Сглотнув слюну, я тряхнула головой. Те сухари хотя бы притупляли крики изнывающего желудка.
А что может притупить это?
Я слушала рассказ Оливера, пытаясь проникнуться в детали. Но сосущая пустота внутри не давала уловить что-то, лежащее на самой поверхности. Как он вообще мог придумать хоть что-то, находясь в таком безумии?
— Почему мы должны верить ему? — облизав губы, я открыла глаза, от чего перед взглядом поплыли зеленые круги.
Крейн стоял чуть поодаль, прячась в тяни яблонь. Следы старения на нем стали заметнее. Серебристая седина уже смело захватила и второй висок, а под глазами залегли мешки, продвинувшись к уголкам глаз широкими гусиными лапками. Активность Оливера явно не шла Осирису на пользу. Нужно скорее избавиться от призванного, пока Эрик еще не превратился в глубокого старика.
— Мы ему и не верим, Вел. Просто сделаем то, что он просит и вернемся к нормальной жизни, — сказал Эрик, одним движениям срывая с дерева яблоко, — подсказки, Оливер. Сандалии, пергамент и кольцо Крейнов. Все эти вещи связывают и тебя, и Валери, верно?
Призванный усмехнулся, сложив руки на груди. Желание запустить в него чем-то тяжелым почти отвлекло от голода. Надо запомнить. Ненависть тормозит.
— Верно. Сандалии с каплями моей неизмененной крови. В них я пришел в Дом Рабоса. Как и Валери, кстати, — улыбнувшись, Оливер поднял лицо к небу, щурясь на солнце, — девочку в Дом я привел в них же. Это то, что принадлежит нам обоим.
— Стоп, — я присела на земле, облокотившись на локти, стараясь не разбудить сына, — меня новорожденную оставили в корзине на пороге Дома. Эти ботиночки никак не могли быть моими.
Оливер засмеялся, опускаясь на землю. Сморщив нос, я отвернулась, стараясь смотреть на Крейна. Все, что знала о своем прошлом, сейчас просто с легкой руки Чудовища было перечеркнуто. Но как же плевать.
— Ты прибыла в Дом в возрасте трех лет, Валери. То, что обитатели Дома считают иначе — не их заслуга. И не моя, надо заметить, — Оливер криво усмехнулся, — ты должна была найти след моей жизни на них. Это был один из вариантов призыва меня обратно, если бы ты не смешала черный поток.
Сглотнув слюну, я погладила белокурую макушку, лежащую у меня на животе. Волшебный ребенок. Пока Макс был рядом, все становилось как-то понятнее и спокойнее. Очень хорошо, что мой сын не входил в планы Оливера. Хотя и в этом нельзя быть уверенной до конца. Чудовище выдает лишь ту часть правды, что выгодна.
— Пергамент — это лист со страниц книги Дома, где осталось твое настоящее имя. А значит и настоящее имя Валери, ведь твой род — ее род до того момента, как она вышла замуж. Для призыва. Так? — Крейн подошел как обычно, абсолютно бесшумно, от чего я невольно вздрогнула.
Оливер кивнул, а лицо Лавра разрезала такая чужая ему улыбка.
— Все верно. Прочесть имя там не в силах ни я, ни Валери. Это может сделать только сам Всевышний. Ну или, — Оливер снова издал смешок.
— Или тот, кто обладает пламенем, что мощнее обычного магического огня, — договорил за Чудовище Эрик, — а родовое кольцо Крейнов, как указание на неверный путь.
Чудовище кивнул, жадно окидывая взглядом яблоко. Зеленые глаза сияли безумным блеском.
Ощущая голод другого, и мой тут же поспешил напомнить о себе. Поглубже вдохнув, я снова упала на траву, пытаясь разглядеть красную сеточку вен среди алого сияния на обратной стороне век. По твоим венам течет жизнь, дочь. Голос в голове настырно возвращал в тот день, когда я вступила на тропу с одной точкой назначения. Оставь я свою слабую энергию при себе, смирись со всем — и ничего этого не было бы. Ни уходящей на глазах жизни Эрика, ни моей собственной, о которой теперь не понятно, что и думать. Книга, оставленная мной на камне навсегда. Момент, когда я выбрала сторону.
Или же все еще нет?
Ведь в этой бесконечной игре у каждого своя сторона. Нет хороших или плохих. Это не фильм, где легко сказать, кто наш парень, а кого уже давно заждалась Безмолвная. Ведь сейчас в саду около Дома Лавров хорошим по обычным меркам можно назвать лишь ребенка, лежащего у меня на животе. Кто из нас здесь не убивал? Не переступал черту, после которой ты уже никогда не будешь прежним? Кто не чувствовал что это, когда слово Всевышнего, касаясь Книги, летит к цели?
Книга.
Ты должна была почувствовать мой след.
Сердце встало в горле, перекрывая кислород. Стараясь дышать ровнее, я цеплялась за пойманную за хвост мысль. Вот оно.
Вырванные из блокнота листы, разложенные на столе.
Так легко можно потерять что-то важное, Валери.
Открыв глаза, я захлебнулась собственной слюной, откашливаясь. Сердце от волнения билось в ушах, но я уже поймала мысль. Крейн опустился на корточки рядом, внимательно сканируя меня, погружая в омут бесконечного серого тумана его глаз.
— Оливер, ты хочешь совершить свою месть и уйти на покой, так? — Чудовище кивнуло, не отрывая прищуренных глаз от солнца, — Но не помнишь и не можешь знать наверняка, как на самом деле выглядит Всевышний, только знаешь, что его облик не менялся с веками, — Оливер снова кивнул, — если я скажу, что знаю, как его найти, ты можешь гарантировать, что Крейн выживет после того, как уничтожит Всевышнего?