<p>
- Сегодня был случай исключительный, - промолвил он, - школьникам следовало наглядно продемонстрировать, что им грозит за безобразное поведение, но в дальнейшем, полагаю, подобные мероприятия лучше будет проводить в более приватной обстановке. Да и суд стоит привлекать только при самых серьезных проступках, а с менее серьезными, думаю, вполне сможет разобраться и школьный совет. Разумеется, и наказания за них должны быть не такими суровыми, но все же достаточно чувствительными, чтобы виновный не захотел повторения. Вы в этом лучше разбираетесь - вам, как говорится, и карты в руки. Разрешаю править в этих целях школьный устав.</p>
<p>
Даже те педагоги, что были не во всем согласны с Мираном, предпочли оставить свои возражения при себе. Все же показательно высеченный сегодня Сев реально всех достал и не хотелось впредь ощущать свое бессилие перед лицом очередного малолетнего хулигана.</p>
Глава 10.
Неожиданные перспективы.
<p>
Сын Лейна Декариета Карен ходил в ту же школу, что и Сев с Илавом, поскольку она считалась лучшей во всем Авигроне. Мальчику пришлось в спешном порядке учить местное наречие, к счастью, мало отличавшееся от уже известного ему лайбанского языка. Но такова уж судьба сына дипломата, которому вечно приходится менять школы и страны, чтобы не расставаться с родителями. Здесь, в Авигроне, не было ни одного его сверстника-лютецийца, а так как он не мог жить без общения, то просто вынужден был наводить контакты с местными детьми. Это у него даже получалось, он успел обзавестись несколькими приятелями и довольно комфортно чувствовал себя в школе, пока не стал свидетелем наказания Сева.</p>
<p>
К счастью, этот хулиган учился на класс младше и Карену пока не доводилось с ним сталкиваться, но что представляет из себя эта "гроза школы", он, конечно, знал. В его прежних школах такие тоже встречались, и на них тоже не было никакой управы, ну, кроме исключения, и Карен бы понял, если бы этого Сева однажды выгнали, но чтобы вот так...</p>
<p>
О таких наказаниях Карен никогда не слышал и даже не читал. В Лайбане, где его отец работал советником посольства до перевода с повышением в Авигрон, при посольстве имелась собственная школа, и ему редко доводилось общаться с местными детьми. Ходили слухи, что в семьях их физически наказывают, хотя официально это не поощрялось и даже не признавалось, но, поскольку уточнить было не у кого, Карен их отметал. Сейчас же сложившаяся у него в голове картина мироздания пошла трещинами. Оказалось, что никакой гарантии физической неприкосновенности у детей не существует, что взрослые при нужде могут дисциплинировать их и самыми жестокими методами. Всегда самоуверенный Сев прямо у него на глазах превратился в жалкое зареванное существо с багровым задом. Карен умер бы от стыда, окажись вдруг на его месте. А мысль, что такое в принципе возможно, он никак не мог выбросить из головы. Ну да, он на год старше, он не лупит одноклассников и тем паче не дерется с учителями, он вообще иностранец, но мало ли как оно в жизни бывает? Ошарашенный мальчик долго не мог прийти в себя, а вечером выложил все свои страхи родителям.</p>
<p>
Мать Карена по совместительству являлась еще и собственным корреспондентом одной из влиятельных лютецийских газет и просто не могла пройти мимо такой сенсации. Наскоро успокоив сына, она ринулась в его школу выяснять все обстоятельства произошедшего, а оттуда в магистрат, который, оказывается, спешно принял такие немыслимые в нынешнем просвещенном мире законы. Все подтвердилось, включая участие во всем этом деле Мирана, и написанная ею статья была опубликована на первой полосе, жаль только, что без фотографий, поскольку семья высеченного Сева категорически отказалась общаться с журналисткой, да и никаких следов на теле мальчика якобы уже не осталось.</p>
<p>
Разразившаяся сенсация приняла мировой масштаб, вызвав многочисленные дискуссии в СМИ и потоки заявлений государственных и общественных деятелей, осуждающих это решение властей Авигрона. Правоверные, впрочем, отнеслись к этому делу куда более спокойно. Защищать права вероотступников там точно не собирались, и первой реакцией стало злорадство, мол, так им и надо! Но интерес публика все же проявляла, и из Лайбана в Авигрон был направлен корреспондент влиятельной газеты с наказом взять интервью у пострадавшей семьи. Ренав Тогрен на контакт с ним пошел, и в ходе интервью выяснилось, что семья вовсе не считает себя пострадавшей, что глава ее может осуществлять теперь свою родительскую власть вполне в духе заветов Пророка, а жестоко наказанный мальчик заметно присмирел и проблем больше не создает.</p>
<p>
Интервью напечатали, и читатели газеты призадумались. А ведь и в самом деле Пророк никогда против телесных наказаний не высказывался и даже вроде бы сам применял их к собственным детям, а что специально не пропагандировал, так в те времена в этом не было никакого смысла. Зачем ломиться в открытые ворота, когда никому вокруг и в голову не приходит, что может быть как-то иначе? А вот про святость родительской власти он действительно говорил.</p>
<p>
Началась дискуссия, в которую немедленно включились консервативные богословы, начавшие сетовать, что, мол, как же мы дошли до жизни такой, что теперь проклятые язычники лучше нас исполняют заветы нашего же Пророка? И если им это можно, то почему же нам нельзя? Потому что неверные навязали нашим властям свои представления о морали, а те и повелись? Спор вышел далеко за пределы Лайбана, и общественное мнение большинства правоверных общин склонилось к необходимости восстановления родительской власти в полном объеме. Правящие круги, чуткие к народным настроениям, когда дело не касалось их кошелька, чтобы успокоить недовольных, решились кое-где скопировать авигронские законы, естественно, с учетом местной специфики и ссылаясь на отеческие традиции и заветы Пророка, а не на мнение какого-то демона. Тем не менее, в народной памяти отложилось, что послужило толчком всему этому процессу, и Мирана перестали воспринимать исключительно как врага правой веры.</p>
<p>
В демократических странах о подобных дискуссиях, разумеется, и речи идти не могло. Сева Тогрена там считали жертвой самодура и даже предлагали его семье политическое убежище... какового та, как ни странно, не пожелала. Бизнес Тогренов развивался более чем успешно, они стали знаменитостями, и их магазин теперь считали своим долгом посетить чуть ли не все посещавшие Авигрон иностранные туристы. И что, бросать теперь налаженную жизнь и срываться куда-то в неизвестность, где не факт еще, что удастся расторговаться, а вот наследник точно отобьется от рук?! Обижают маленького? Ничего, перетерпит!</p>
<p>
Правозащитники, конечно, возмущались, властные органы делали осуждающие заявления, послам приходилось что ни день являться в магистрат, чтобы довести до его главы озабоченность своих правительств нарушениями прав юных граждан Авигрона, Тенрув Флорси ожидаемо отправлял их всех к Мирану, мол, не имеем права выступать против божьей воли, Миран же все вручаемые ему официальные бумаги немедленно отправлял в мусорную корзину. Все его ответные заявления сводились к тому, что здесь, мол, моя территория и своих адептов я имею право наказывать, как посчитаю нужным. Дальше слов, впрочем, дело не заходило. Вводить экономические санкции против страны, по-прежнему торговавшей в основном с соседними странами правоверных, было бессмысленно, а спасать юных авигронцев силой никто бы не решился, памятуя о том, как легко Миран расправился с посмевшими атаковать его землю лайбанцами.</p>