«Вы слышали, что сказано древним: «не убивай, кто же убьет, подлежит суду», а Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду» (Мф. 5,21–22). Убивающая рука — это рука, пришедшая во гнев. Она уже уничтожила бытие. Она пришла во гнев потому, что обоготворила себя, а обоготворила она себя потому, что изолировалась. Эта самозамкнутость — тайна, в которую мы не можем проникнуть.
Главная наша цель — не возгордиться, не отстранить никого от нашего общения жизни, не причинить зла ближнему и не вовлечь его тем в изоляцию, в опасное одиночество. Важно не только избегать гнева, но и не давать прийти во гнев другим. Речь, стало быть, о том, чтобы очиститься и избежать поведения, которое может спровоцировать другого. Никто не может предвидеть меру зла, которое он причинит другому, если не обуздает себя и не сдержит язык. Этот малый член обладает опаснейшим действием, через него сердце распространяет свое лицемерие. Коренится зло всегда в сердце. Очистим ли мы его, чтобы жить и оживлять других? Или его захлестнет ненависть, заставив язык оскорблять, а руку–убивать?
Чтобы не разгневаться, человек должен смотреть на другого как на брата, ведь на брата человек не гневается. Но это возможно только в случае, если прольется на человека благодать Божия, Божие милосердие. Ибо трудно нам разглядеть братство людей, это даже свыше сил человеческих. С точки зрения человеческой, только наша надежда — а скорее то, на что надеется в нас Бог, — способна привести нас к нему. Наше милосердие друг к другу — вот ключ ко всему великому.
Отсюда, однако, не следует, что кротким другие воздают кротостью и что добрые от каждого выслушивают любезности. Это еще одна тайна: почему праведного волокут на бойню, а злых обычный ход жизни приводит к закланию Непорочного Агнца. Вселенная очищается мучениками. Их кровь — новый призыв к невинности. Они уходят в Царство мира, которое блаженно и радостно предчувствовали на земле. Мученик говорит перед смертью: «Отдаю мою жизнь во искупление». Наша добровольно пролитая кровь может быть свидетельницей и спасительницей. Гнет вызывает бунт, но бунт ни при каких обстоятельствах не бывает творческим. Добровольно пролитая кровь, напротив, всегда свидетельствует об искуплении.
Лекарством человека не заставишь бросить оружие. На этом свете необходимы меры безопасности. Силе приходится противопоставлять силу. Небольшое насилие в этом греховном мире может преградить путь бблыпему насилию. Но главный вопрос остается: как преодолеть бесчеловечное в себе? Если мы приходим есть, пить, расти, обретать и строить во славу Божию, то как укротить таящегося в нас зверя, чтобы он не пожирал подобных нам людей? Это самая важная тема в раздираемом враждой мире. Нужно, чтобы человек согласился не быть одиноким на земле, согласился разговаривать с другими — такими, какие они есть, какими он их встречает на дорогах жизни. Вот первая и великая забота в обезумевшем мире. «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя» (Лк. 9, 23). Именно так мы можем идти за этим великим Мучеником, Который возвел на крест свою любовь к другим и отвержение Себя. Отвергнуться себя — значит признать существование других, отвергнуть то ненавистное «я», которое спит в нас и которое гордыня пробуждает и заставляет бросаться на другого и рвать его. Когда же станет сердце обителью мира?
Огромна ответственность тех, кто использует евангельские заповеди как ораторский прием. Нельзя играть чувствами толпы и умывать руки, когда эти чувства порождают насилие. Горе ораторам ненависти: между их языком и пулей убийцы–прямая связь! Горе нам за нашу болтовню в гостиных и за то желание зла, которому мы тут и там даем вырваться: мы сеем в умах общение в непослушании, и оно делает нас ответственными за то зло, которое порождает! Зло всегда родит зло. Мы недостаточно следим за словами, которые произносим. Случайное чувство, выданное завистливым взглядом, болтливым языком способно стать кровью.
Всему этому противостоит общая сдержанность — путь к истинной деликатности, отказ от мести, безграничное смирение перед творением, перед всяким сотворенным существом. Поможем друг другу, чтобы вся страна была градом Божиим.
Ружье или крест
Проблема Бога начинается с вопроса: человеческое ли у Него лицо? Призван ли человек к тому, чтобы его взгляд и дыхание, пройдя через историю и сражения, стали Божественными? Те, кто отвечает утвердительно, ступают на путь примирения. А оно возможно только через страдание. Христианство становится делом воскресения, только если начинается с человека, омытого собственной кровью. Эта любовь делает его способным богословски смотреть на крест и, в то же время, переходить выше — туда, где радость и спасение человечества.
В этой перспективе больше нет вопроса о законности насилия, осуществляемого людьми во имя Бога. Возрастая и двигаясь к Богу, человек избирает ненасилие как выражение своей встречи с Богом, а это позиция силы. В своем глубинном значении и назначении, ненасилие есть дело тех, кто связует землю с небом, с Богом, в спасительном милосердии склоненным над миром. Великие воины ненасилия способны укротить злобу. Я соглашаюсь с их выбором так, словно открываю для себя любовь.
Но у свидетельства есть и другое лицо: сила, которую применяет рука и все тело. Человек может избрать силу этого тела как временное средство противостояния злу. Насилие, однако, не школа, и если оно входит в систему, то это худшее из растлений. Значит, его нужно искупить любовью.
Человек иногда — по зрелом размышлении и с глубоким сокрушением — может быть вынужденным прибегнуть к насилию, как тот, кто, покорствуя вере, готов умереть, зная, что этой смертью его прославит Бог. Никто не должен судить человека, если ему кажется, что орудием свидетельства порой бывает крест, а порой ружье. Насилие — такое действие, которое сказывается на личности; человек может пойти на него из святого места, где в пламенной молитве он беседовал со своим Богом. Тот, например, кто драматически пережил Сопротивление, освобождается от напыщенной лжи о героизме.
Предание Восточной Церкви утверждает ненасилие, даже если в том или ином случае она, в лице принадлежащих к ней людей, преступала эту заповедь. Православные святые одобрили позицию национального величия и достоинства, которая побудила народ Святой Руси сопротивляться татарам, а народ Румынии — феодалам. Церковь поддержала борьбу против турок в Османской империи, против сионизма — в Палестине. Везде она была едина со своим народом, убеждена в том, что он борется за правое дело.
Плоть и кровь — по–прежнему наша природа и наша дорога, путь человека, который движется от земли к Царству и в страданиях пытается сказать о радости. Наш путь к святости один — перевязывать другим раны и пребывать в союзе с теми, кто страждет.
Довольно масок — нужны лица
На любой войне каждая сторона убеждена в своей правоте. Потом, когда проходит вражда, меняются и речи. Все происходит так, словно мир — театральная сцена, где важна прежде всего роль, которую мы играем. Так, словно существует только та страна, которая кажется, а не та, которая есть. Словно для нас важно не лицо иметь, а постараться, чтобы другие узнали о нас только то, что мы хотим открыть.
Если мы откажемся от театра, от масок, то на какую истину нам ориентироваться? В этическом плане мы не можем не сказать, что тот, кто способствовал разрушению страны, не может управлять ею, ибо потерял всякое доверие. Людям надоели маски, они требуют лиц, требуют глаз, бесстрашно глядящих в глаза.
Страна должна преследовать всякого военного преступника, как взор Божий преследовал Каина. Новое поколение не согласится принять на себя ответственность за страну, не изгнав сперва оптовых торговцев смертью. Злому перед милосердием праведного останется лишь повторить то, что Каин сказал Богу: «От лица Твоего я скроюсь» (Быт. 4,14). Будем же зорки, чтобы избежать Божьего проклятия. Нельзя перевязывать рану, сначала не обработав, не продезинфицировав ее, иначе мы будем вынуждены открыть ее снова.
Освобождение Церкви
Церковь тем действеннее будет участвовать в освобождении, чем скорее освободится сама. Освободится от властолюбия иных клириков и мирян, от эгалитарного демократизма, при котором пренебрегают авторитетом Бога, Слова, святых канонов; освободится от эксплуатации своего богатства священниками и церковными функционерами, от отождествления с власть имущими, от опасности обуржуазиться, от елейности в словаре и в манерах, потому что все это превращает Церковь в тело — общественное тело, подчиненное закону смерти.