Довольно часто я вспоминала нашу прошлую жизнь, уютный дом, в котором хотелось жить. Весёлые глаза папы, и ласку мамы. Мне нравилось играть с младшим братиком…
Но потом у нас в квартире появились таблетки, много таблеток. Их называли Призывом. От них родители кричали, катались по полу, а иногда и безумно хохотали, разрывая на себе одежду и кожу. Они разговаривали с невидимыми собеседниками, рассказывая что-то, выслушивая ответы. Всё это походило на театр абсурда.
— Как же прекрасно летать на такой высоте, — шептали потрескавшиеся мамины губы, почерневшие от употребляемого наркотика. — О, мои белые ангельские крылья…
Она таращилась покрасневшими глазами в пустоту пространства, не замечая абсолютно ничего.
— Я больше не человек, — вещал отец, сидя на скрипучем стуле, как на троне, гадя под себя. — Я выше всех вас! Намного выше!
Что он имел в виду, понять оказалось невозможно.
Их разум находился не в этом мире, а блуждал где-то далеко, среди наркотического бреда и галлюцинаций. Они могли видеть свои фантазии, ощущать их, проживая день за днём, не желая возвращаться в реальность, предпочитая сотканное полотно иллюзий.
Мне приходилось ухаживать за своим маленьким братиком. О школе пришлось позабыть, как и о многом другом. Грудное вскармливание давно прекратилось, да и к чему бы оно могло привести, если мама принимала этот ужасный наркотик. Приходилось как-то выкручиваться. Она и без того сильно похудела, превратившись в ходячего скелета с торчащими рёбрами и ничего не выражающими глазами. Некогда красивое лицо заострилось, наложив на себя маску смерти. Это было и с папой. Оба родителя всё больше теряли нить между иллюзией и реальностью. Пропасть росла с каждым днём.
Работы, понятное дело не имелось, так что из квартиры продали всё, что только было можно. Падение человека продолжалось. Нам приходилось жить среди голых стен, спать на полу, а есть из пластиковых котомок. У меня всегда урчало в животе от голода, а порою сильно донимали спазмы в желудке. Голова кружилась, а перед глазами плясали тёмные пятна. В основном все мысли были заняты едой.
— Ну потерпи немного, — умоляла я своего плачущего братика.
Но что мог понять ребёнок, когда ему не было даже годика. Он хотел кушать, а еды не имелось. Мне иногда приходилось вырываться из зловонной квартиры, и тогда я бродила по улицам в поисках пищи. Мир уже не был таким, как раньше. Он потерял краски, показав всю свою жестокость.
Изначально наркотик вошёл незаметно, продаваемый в клубах, где-то в вонючих туалетах или тёмных подвалах. Но распространение его стало мгновенным, когда народ распробовал, какое блаженство он приносил. И тогда всё это выплеснулось на улицы, уже особо не скрываясь. В стране царил бардак, последняя война уменьшила количество граждан, а остатки волочили жалкое существование в захваченном государстве. Захваченном, кстати, не врагом, а своими. Впрочем, своими их никак не назовёшь.
Вокруг царила разруха, целые кварталы опустели, и кроме крыс да одичавших котов и собак в них никто не водился. Иногда туда захаживали бродяги, в поисках чего-либо, но всё что можно было разграбить, уже давно унесли, оставив после себя голые стены. Поговаривали о каннибалах, но так ли это было, я не знала. Тем не менее, детей почти не было на улицах, так как родители их просто боялись выпускать. Могло случиться так, что они могли и не вернуться. Но у меня не было выбора. Приходилось лазать по мусорным бакам, сражаясь со злобными псами за остатки гниющей пищи.
А после, лёжа в голой квартире, я вспоминала своё прошлое, совсем недавнее, совсем безоблачное, тихо плача, чтобы папа с мамой не услышали, прижимаясь к братику, стараясь его согреть своим телом. Впрочем, им было все равно. Собственных детей для них больше не существовало.
Когда-то, в прошлой жизни, у родителей имелась хорошая работа, а в нашем доме всегда приятно пахло вкусной едой. Мы предполагали переехать в другой район, где жили более состоятельные граждане, отделённые колючей проволокой от всего этого гниющего смрада, в котором находились мы. Но всё пошло коту под хвост, когда в семью вошли наркотики.
Призыв принялся собирать свою жатву мгновенно, целыми сотнями, тысячами за раз, будто мало оказалось прошедшей войны. Смерть с косой бродила от города к городу, входя в семьи, беспощадно вырывая детей и родителей, скаля свои жёлтые зубы, глядя равнодушно пустыми глазницами.