Он перевернул несколько страниц, испещрённых теми же символами, что были на фото.
— Они выкопали его. Вызвали из небытия заклинаниями, за которые были прокляты целые народы. И это… существо… нужно было кормить. Сначала скотом. Потом… потом соседями. Деревня, в которой они жили, была большой и шумной. Пока однажды не стала тихой.
Его голос был ровным, без тени эмоций, будто он читал протокол вскрытия.
— Когда чужих не осталось, Семья обратила взор на своих. Младшие, слабые, непослушные… все шло на корм. Родители отдавали своих детей, приговаривая, что это великая честь — послужить великой силе. И сила эта росла, пожирая их плоть и кровь.
Отец Матвей закрыл книгу.
— В конце концов, не осталось никого. Ни детей, ни родителей. Только тишина. И тёмные силы, оставшиеся без слуг, забрали к себе последних — тех, кто дольше всех приносил им жертвы.
Он посмотрел на них поверх лампы, и его ледяной взгляд заставил Хлою невольно съёжиться.
— Но легенда гласит, что те, первые дети, отданные в жертву, не умерли. Сила, которой их кормили, вернула их. Нежитью. Тенью. Они стали Вестниками. Руками своей тёмной богини. Они являются, чтобы собирать новую жертву, чтобы их господин не уснул вновь.
— Почему мы ничего не знаем? Почему это не в учебниках истории? — жёстко спросила Клэр, её пальцы сжались в кулаки.
— Потому что Семья была старательна. Они стирали память. Выживших не было. Свидетелей — тоже. Остались только намёки. В сказках, которые рассказывают непослушным детям, в суевериях… и в этой книге.
— Как их найти? — в голосе Хлои прозвучала сталь. — У призраков нет лиц.
Отец Матвей медленно протянул руку и снова открыл книгу на последних страницах. Там был рисунок. Схематичное изображение руки, на предплечье которой был выжжен или вытатуирован череп. Но не человеческий. Искажённый, с неестественно вытянутой челюстью и рогами, закрученными в спираль.
— У призраков — нет. А у слуг, что ходят по нашей земле, — есть. И каждый из них носит этот знак. Метку чёрного черепа. Печать их вечной службы.
Он отодвинулся от стола, его фигура растворилась в тени.
— Кто-то снова разбудил это зло. И теперь Вестники снова на охоте. И вы, детектив, наступили им на хвост. Поздравляю.
Дверь церкви с низким, утробным скрипом захлопнулась, словно тяжёлая крышка гроба, окончательно отсекая их от давящей атмосферы исповеди и древних кошмаров. Воздух снаружи, хоть и промозглый и колкий, показался им на удивление чистым и реальным после спёртой сладости ладана и запаха тления от старых фолиантов. Клэр, стиснув челюсти, сделала короткий, резкий вдох, пытаясь вытеснить из лёгких навязчивый аромат святости и скрытого ужаса. Её пальцы привычным, почти неосознанным жестом нащупали холодный металл ключей в кармане куртки.
— Поехали, — её голос прозвучал хрипло и отрывисто, как щелчок затвора пистолета. Она уже сделала шаг к машине, отворачиваясь от гнетущего здания, словно от места преступления.
Именно в этот момент тень у стены церкви шевельнулась и отлипла от тёмного камня. Это была монахиня — та самая, чей голос, высокий и чистый, резал воздух под сводами во время их прихода. Теперь, в сером свете угасающего дня, она казалась безжизненной статуей, вмороженной в архитектуру. Её лицо, бледное и гладкое, как отполированная кость, было наполовину скрыто твёрдым каркасом клобука, но глаза — тёмные, бездонные и не мигающие — были прикованы к ним с гипнотической интенсивностью.
Она двинулась к ним. Её шаги были абсолютно бесшумными, длинное тёмное одеяние не шуршало, а стелилось по промёрзшей земле, скрывая движение ног. Она не шла, а словно плыла, неотрывно глядя на Клэр.
Та замерла, мгновенно оценив угрозу. Вся её поза выражала готовность к взрыву: корпус слегка развернут, ноги упруго согнуты, правая рука замерла у пояса, под курткой, где лежал «Глок». Её взгляд, холодный и аналитический, сканировал монахиню, выискивая скрытое оружие, намёк на агрессию.
Монахиня остановилась в метре от них, нарушая личное пространство. От неё пахло холодным камнем, сухими травами и чем-то неуловимо чужим. Она не протягивала руку сразу. Сначала её безжизненный взгляд скользнул по лицу Хлои, задержался на её дрогнувших губах, а затем утонул в стальном, отражённом свете глаз Клэр. Казалось, она что-то ищет в них — признак страха, веры или просто нужную ей черту.
Затем, медленно, словно совершая заученный ритуал, она подняла руку. Её пальцы, длинные, бледные и почти прозрачные, с тонкой паутиной синих вен, сжимали пожелтевший, потрёпанный клочок бумаги, сложенный в неровный квадратик.