В ванной царил полумрак. Он одной рукой распахнул дверцу душевой кабины, и стекло с глухим стуком ударилось о ограничитель. Включил воду — одним резким движением. Сначала хлынули ледяные струи, заставляя её вздрогнуть, но почти сразу же вода стала обжигающе горячей, заполняя пространство густым, обволакивающим паром.
Он не стал ждать, пока она разденется. Его руки нашли молнию на её джинсах, резко дернули вниз. Ткань, мокрая от дождевых брызг, с трудом поддалась, соскользнув на пол тяжелым, бесформенным комом. Его куртка упала следом, с глухим шлепком. Он стащил с нее футболку, и в тесном пространстве кабины его обнаженный торс, освещенный тусклым светом через матовое стекло, казался высеченным из мрамора — каждый мускул, каждый шрам был частью страшной и прекрасной статуи.
Вода хлестала на них, сбивая в лицо, заливая рот, смешиваясь с соленым вкусом его кожи. Клэр прислонилась спиной к холодной кафельной стене, а он прижался к ней всем телом, зажимая ее между своей горячей плотью и ледяной плиткой. Его губы искали ее шею, ее ключицы, ее грудь, оставляя на мокрой коже не поцелуи, а следы — влажные, жгучие отметины своего присутствия.
Он взял мыло, и его намыленные руки скользили по ее телу с той же методичной, безжалостной тщательностью, с какой он, должно быть, проделывал все в своей жизни. Он мыл ее, сдирая с кожи не только грязь и пот прошедшего дня, но и следы прикосновений чужих взглядов, запах смерти с места преступления, пыль архивных папок. Его пальцы втирали пену в ее плечи, спину, ягодицы, бедра, с силой, граничащей с болью, и она подставлялась под эту боль, как под душ, чувствуя, как под его прикосновениями ее собственная воля тает, превращаясь в пар, уносящийся к потолку.
Он развернул ее лицом к стене, и его руки скользнули между ее ног, и уже не мыли, а искали, находили, владели. Она вскрикнула, ударившись лбом о кафель, но не отстранилась. Ее пальцы впились в швы между плитками, пытаясь найти опору в этом водовороте грубой ласки и обжигающей воды. Он вошел в нее сзади, одним резким, заполняющим движением, и ее крик потонул в шуме льющейся воды. Его руки обхватили ее бедра, его зубы впились в мокрую кожу ее плеча, помечая ее, а ее собственные пальцы сковывали ее запястья, не давая ей возможности оттолкнуть его, принять его, решить что-либо.
Это не было любовью. Это была буря. Очищение огнем и водой. Слияние, в котором не было нежности, лишь признание силы, обмен властью, где и палач, и жертва менялись местами, не в силах понять, кто кого ведет на заклание.
Он кончил с тихим, сдавленным рыком, прижав ее к стене всем своим весом. Вода продолжала хлестать, остывая, но их тела все еще пылали. Он выключил ее тем же резким движением. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием и частыми каплями, падающими с их тел на пол.
Он отступил, его грудь вздымалась. В его глазах не было ни удовлетворения, ни сожаления — лишь та же темная, неиссякаемая энергия, что и при встрече. Он протянул руку, сдернул с вешалки большое банное полотенце и набросил его на нее, не вытирая, а просто укрывая, словно саваном. Затем, без слов, он подхватил её на руки. Её тело, внезапно лишённое напряжения, безвольно обвилось вокруг него. Он вынес её из пара, его шаги были уверенными в полумраке квартиры, и опустил на холодные простыни кровати.
Клэр лежала, приходя в себя, её кожа покрылась мурашками от контраста температур. Прежде чем она успела вздохнуть, его тень снова накрыла её, а его ладони прижали её запястья к матрасу.
***
Комната Хлои тонула в безмолвии, нарушаемом лишь мерцающим синеватым светом экрана. Она сидела на кровати, поджав под себя окоченевшие ноги. Спина ныла от многочасовой неподвижности, а в висках отдавалась тупая, монотонная боль — следствие бесконечного прокручивания одних и тех же цифровых пустошей. Она прошлась по всем открытым базам данных, вскрыла несколько полузаброшенных муниципальных архивов, проверила списки жителей округа за последние семьдесят лет. Результат был нулевым. «Семья» не оставила следов. Ни налоговых отчетов, ни записей о собственности, ни даже школьных регистраций. Они были призраками, людьми-невидимками, и эта безупречная чистота была пугающей сильнее любой криминальной истории.