Хлоя замерла. Её палец застыл на тачпаде. Дыхание перехватило. Глаза, сухие и воспаленные от многочасового напряжения, расширились до предела, вбирая в себя этот немой, черно-белый удар.
Вот он. Альфа и Омега. Абсолютная власть и начало всей трагедии.
Маленькая девочка с веснушками, самая младшая в этой иерархии ужаса. И Джейсон, самый старший, чья рука одновременно и защищала, и приговаривала ее. Чей взгляд говорил, что он не просто знает её судьбу — он её определит.
Тишина в спальне стала абсолютной, звенящей. И в этой оглушительной тишине Хлоя наконец поняла всю глубину пропасти. Они с Клэр не просто охотились на монстров. Они смотрели в лицо династии, возглавляемой живым богом-палачом, для которого его собственная семья была и оружием, и храмом, и жертвенным алтарем.
Её пальцы, холодные и одеревеневшие, потянулись к мобильному телефону. Надо было позвонить Клэр. Немедленно. Этот прорыв нельзя было откладывать. Она сгребла аппарат, ее большой палец привычным движением нашел нужный контакт в списке избранных. Нажала на вызов.
Гудки. Монотонные, равномерные. Один. Два. Три. В ушах отдавался ритмичный стук собственного сердца. Она прислушивалась, представляя, как телефон вибрирует где-то в пустоте другой квартиры, на тумбочке, может быть, в сумочке. Но ответа не было.
Пять гудков. Шесть. Ее пальцы непроизвольно сжали корпус телефона. Взгляд, не отрываясь, впился в черно-белое изображение на экране ноутбука. На групповой портрет людей, чьи лица теперь обрели имена и страшную историю. Особенно его лицо. Джейсона.
Гудки продолжались. Ни голосовой почты, ни сброса. Просто эти протяжные, безразличные звуки, уходящие в никуда. Воздух в комнате вдруг показался ей еще более густым, давящим. Она представила Клэр — где-то в городе, в движении, может быть, уже на пороге новой опасности, одна, без этой информации, без этого ключа.
Отправлю смс, — мелькнуло у нее в голове. Она увидит.
Она прервала вызов и быстрыми, дрожащими пальцами набрала сообщение: «Нашла их. Фото. Джейсон старший. Опасно.» Прикрепила фотографию и нажала «Отправить». Сообщение ушло, но статус «Доставлено» не появлялся. Секунда, другая. Экран телефона погас, оставив ее в сиянии одного лишь ноутбука.
Отчаяние, холодное и липкое, подступило к горлу. Она почувствовала себя беспомощной. Вот оно, доказательство, прорыв, который они так искали, лежало перед ней в виде цифрового изображения, а поделиться им не могла. Знание, ставшее внезапно тяжелым грузом.
Она представила Клэр, не слышащую звонка, поглощенную своим расследованием, своим миром, в котором, возможно, в этот самый момент не было места для гудков телефона. Или, что было хуже, мир, в котором телефон лежал бесхозным, потому что...
Ее рука медленно опустилась. Она уставилась на экран телефона, где ярко горело имя Клэр. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Звенящей.
Осторожно, словно хрупкую вещь, она положила аппарат обратно на стол, рядом с ноутбуком. Две светящиеся поверхности — одна с молчаливым укором, другая с безмолвным обвинением. Она откинулась на спинку стула, и ее тело отозвалось новой волной усталости, теперь отягощенной гнетущим чувством тревоги. Она осталась одна с этой находкой. С этой историей. С этим лицом, смотрящим на нее с пожелтевшей фотографии. И с нарастающим, холодным предчувствием, что Клэр не ответила не просто так.
***
Воздух в спальне Клэр был густым и спёртым, пахшим кожей, потом и чем-то металлическим, электрическим, что висело между ними с самого момента его прихода.
Джейсон нависал над Клэр, его торс, тяжелый и горячий, отбрасывал тень, поглощая весь свет и весь воздух. Его губы не искали — они захватывали. Это не был поцелуй, это было поглощение. Грубое, безраздельное, лишающее воли. Его язык вторгся в ее рот с требованием полной капитуляции, и она ответила не нежностью, а таким же яростным, отчаянным встречным натиском. Их зубы стукнулись, на губах выступила медная проба крови, смешавшаяся со слюной.
Одной рукой он продолжал держать ее запястье, его пальцы впивались в тонкие кости с силой, граничащей с болью. Другой его рука скользнула по ее боку, не лаская, а словно заново вылепливая ее форму, оставляя на коже жгучие полосы. Ногти впивались в плоть, и она выгнулась, издав сдавленный, хриплый звук, который был не криком, а признанием его силы.
Он отпустил ее запястье, и ее рука тут же впилась ему в волосы, не притягивая, а пытаясь удержать, пока он своими губами и зубами исследовал линию ее челюсти, спускаясь к горлу. Его дыхание было горячим и прерывистым на ее влажной коже. Он не целовал ее шею — он помечал ее, его зубы сдавили чувствительную кожу у ключицы, и она застонала, ее бедра инстинктивно сомкнулись на его бедрах.