— Не... не смей останавливаться, — выдохнула она, ее голос был хриплым, чужим.
В ответ он издал низкий, похожий на рык звук где-то у нее в груди. Его руки схватили ее за бедра, перевернули с такой легкостью, что у нее захватило дух, и вдавили в матрас. Теперь она лежала на животе, ее лицо утонуло в подушке, пахнущей им. Он был позади, его колени раздвинули ее ноги. Его руки легли на ее спину, ладони — горячие, почти обжигающие — прижали ее лопатки к постели.
Не было нежности. Не было прелюдии. Было только яростное, неумолимое движение, которое заставило ее вскрикнуть, но крик потерялся в ткани подушки. Он вошел в нее одним глубоким, разрывающим толчком, заполнив ее собой до предела. Боль, острая и яркая, на секунду затмила все, но тут же превратилась во что-то иное — в огненную волну, которая сожгла все мысли, все страхи, оставив только чистое, животное ощущение.
Его руки сомкнулись на ее талии, пальцы впились в плоть, держа ее, направляя. Его тело, облитое потом, прилипало к ее спине. Каждое его движение было выверенным, мощным ударом, который отзывался глухим стуком в самой ее сердцевине. Она пыталась дышать, но воздух не поступал в легкие. Она уперлась лбом в изголовье, ее пальцы вцепились в решетку, костяшки побелели.
Он наклонился над ней, его губы снова нашли ее ухо.
— Скажи, что ты моя, — его голос был не просьбой, а требованием, высказанным сквозь стиснутые зубы.
Она покачала головой, пытаясь отрицать, бороться, даже сейчас. Но ее тело, ее предательское тело, уже отвечало ему, двигаясь в унисон, подчиняясь тому древнему, темному ритму, что он задавал.
— Скажи, — повторил он, и одно из его рук скользнуло вперед, обхватило ее горло, не сжимая, а просто ощущая яростную пульсацию крови под кожей.
И она сказала. Не словом, а долгим, срывающимся стоном, когда очередной толчок отбросил ее на грань. Это было признание. Поражение. И победа одновременно.
Его движения стали чаще, резче, почти яростными. Он держал ее, как якорь держит корабль в шторм, не давая разбиться о волны накатывающего удовольствия. А потом ее мир взорвался в миллиарде белых искр. Тишину разорвало ее собственным криком, глухим, хриплым, вырвавшимся наружу вопреки всему.
Он издал короткий, резкий звук, его тело на мгновение застыло в максимальном напряжении, вдавливая ее в матрас всей своей тяжестью, а потом обмякло на ней. Дыхание его было горячим и порывистым на ее спине.
Они лежали так, слипшиеся, мокрые, безмолвные. Воздух гудел в ушах. Ее сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из груди. Она чувствовала каждый его мускул, каждое сокращение его тела, и понимала, что в этой грубой, почти жестокой близости не было ни капли любви. Была лишь голая, первобытная правда, страшная и прекрасная в своей неприкрытости. И она, затаив дыхание, ждала, когда эта правда снова придет в движение.
Глава 5
Логовом служил подвал заброшенного металлопрокатного цеха. Годы забвения тяжело легли на каркасы изъеденных коррозией станков, на груды металлолома, покрытые слоем пыли, смешанной с окалиной. Воздух был спертым и густым, с едкой многолетней примесью машинного масла, окислившегося металла и сладковатого, неприятного запаха гниющей где-то в углах органики.
Свет одинокой лампочки под потолком, затянутой паутиной, дрожал и прыгал, отбрасывая на стены нестройные, уродливые тени. В этом хаосе ржавчины и тлена царил свой порядок.
У верстака, сколоченного из неструганых досок, сидел блондин. Его лицо, с правильными, но огрубевшими чертами, было бесстрастно. В его руках, облаченных в черные тактические перчатки, лежал разобранный автомат. Пальцы, движимые выверенной мышечной памятью, снимали, чистили, смазывали и ставили на место каждую деталь. Звук затвора, входящего в затворную рану, был твердым и уверенным. Рядом лежали снаряженные магазины, каждый патрон — блестящее обещание насилия.
Неподалеку, прислонившись бедром к массивной станине пресса, стоял темнокожий. Его мощная, кряжистая фигура казалась неотъемлемой частью этого индустриального пейзажа. Он медленно, с ритмичным шипением, водил мелкозернистым бруском по режущей кромке своего тесака. Длинное, тяжелое лезвие методично возвращало боевую остроту. Свет играл на свежезаточенной стали, вспыхивая узкими, ядовитыми бликами.
В стороне, в более глубокой тени, где сходились стены, присел на корточки брюнет. Он не был частью их группы; его присутствие было временным, вынужденным. Его пальцы, быстрые и экономные, перебирали обоймы пистолетов. Он не смотрел на других, его взгляд был обращен внутрь, на внутренние расчеты и планы, но каждое его движение выдавало привычку к оружию и опасности.