— Вестник, — просипел Грегори, его голос сорвался в истеричный визг. Он, не удерживая равновесия, грузно рухнул на пол, пытаясь вжаться в линолеум. Руки, дрожащие и беспомощные, закрыли голову, словно от удара. Он скулил, зажмурившись, полностью отдавшись приступу паники.
Клэр, стоявшая над Хлоей, медленно перевела на него свой пустой, черный взгляд. Казалось, она даже не видела его — лишь воспринимала как источник раздражающего шума.
— Вам лучше уйти, — ее голос прозвучал ровно, без угрозы, с холодной констатацией факта, от которой кровь стыла в жилах. — И больше не появляться здесь. Иначе будет хуже.
Она разжала пальцы, отпуская запястье Хлои, и та безвольно опустилась ниже, на пол, потирая онемевшую кисть. Клэр, не оглядываясь, развернулась и мерными, безразличными шагами направилась в ванную. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным щелчком, окончательно отсекая ее от них.
В наступившей тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами Грегори, Смотритель бесшумно подошел к Хлое. Он не выражал ни сочувствия, ни удивствия. Его лицо оставалось каменной маской. Он молча протянул ей руку — не для поддержки, а как инструмент для подъема.
— Нам нужно уходить. Сейчас.
Хлоя, все еще сидя на полу, смотрела на запертую дверь ванной. В ее глазах бушевала буря из неверия, боли и упрямства.
— Я не оставлю ее, — выдохнула она, и это была не просьба, а клятва. Она попыталась подняться, чтобы ринуться к двери, вышибить ее, вытащить оттуда Клэр силой.
Но Смотритель был быстрее. Его рука, твердая и неумолимая, легла ей на плечо, заставив остаться на месте. Он не толкал ее, просто его хватка была абсолютной. Он принудил ее встретиться с его взглядом, и в его усталых, пронзительных глазах она не увидела ничего, кроме беспощадной правды.
— Ты ей сейчас не поможешь, — его слова были тихими, но резали, как сталь. — Ты можешь сделать только хуже. Для нее. И для себя. Пошли.
Последнее слово прозвучало как приказ, не терпящий возражений. Его рука на ее плече изменила давление, направляя ее к выходу. В ней не осталось сил сопротивляться этому холодному, безжалостному напору реальности.
Грегори, увидев их движение, наконец оторвался от пола. Он метнулся к столу, сгреб в охапку все бумаги и книги, прижимая их к груди как броню, и, не глядя по сторонам, пулей вылетел в подъезд, на лестничную клетку.
Глава 8
Воздух в ванной был спертым и влажным, тяжелым от пара, не успевшего рассеяться после душа. Капельки конденсата медленно стекали по холодной поверхности зеркала, искажая отражение Клэр. Она вглядывалась в свои черты, будто пытаясь опознать в этой бледной, с искаженными от внутреннего напряжения губами женщине — саму себя. В глазах, обычно таких острых и собранных, плавала лишь растерянная пустота, а на запястье, точно клеймо, проступал зловещий контур «Черного Черепа». Она провела пальцами по шершавой коже, ощущая подушечками легкое, неестественное жжение, и этот тактильный сигнал окончательно убедил ее в кошмарной реальности происходящего.
Именно в этот миг, в мутной глубине зеркала, за ее спиной, из сгустившейся тени возникла еще одна фигура. Высокая, недвижимая, знакомая до мурашек. Он стоял, молча наблюдая, его присутствие наполнило маленькое помещение давящей, нечеловеческой тяжестью.
Адреналин, горький и стремительный, ударил в виски. Клэр резко, почти сваливаясь с ног, развернулась, и ее рука, сжатая в бессильном, отчаянном кулаке, со всей силы пришлась по его скуле. Глухой, костяной щелчок оглушительно прозвучал в тишине.
— Что ты сделал со мной?! — ее голос не был криком; это был хриплый, надорванный визг загнанного в угол зверя, звук, который она сама от себя не слышала никогда.
Безумие, копившееся под спудом ледяного оцепенения, прорвалось наружу. Она набросилась на него, осыпая градом беспорядочных, яростных ударов. Косточки ее пальцев вминались в неподатливые мускулы его плеч и груди, отскакивали от каменной твердости челюсти. Она била, не целясь, движимая слепой потребностью причинить боль, разрушить этот невозмутимый покой, доказать, что она еще жива и может чувствовать что-то, кроме всепоглощающей пустоты. Но ее атака разбивалась о его абсолютную, унизительную неподвижность. Он не отступал, не уворачивался, не пытался остановить. Он просто принимал это, как скала принимает удары волн, и в его глазах не было ничего — ни гнева, ни насмешки, лишь холодное, безразличное наблюдение.