Истерика, достигнув пика, иссякла так же внезапно, как и началась. Силы покинули ее тело, оставив после себя лишь дрожь и тошнотворную слабость. Ноги подкосились, и она рухнула на холодный, шершавый кафель пола, прижав колени к груди в инстинктивном, детском жесте самозащиты. Спину выгнула судорога, и тишину разорвали сдавленные, захлебывающиеся рыдания. Она плакала не от боли в содранных костяшках, а от осознания полного краха, от утраты контроля над собственной волей, от чудовищной несправедливости того, во что ее превратили. Это были слезы не женщины, а раненого животного, загнанного в капкан.
— Это ты... — выдохнула она, уткнувшись мокрым лицом в колени, ее слова тонули в рыданиях. — Всё ты... Вся эта грязь... во мне... это ты...
Пространство вокруг сдвинулось. Джейсон, бесшумный, как тень, опустился перед ней на одно колено. Его движение было лишено какой-либо плавности или нежности; оно было функциональным, точным, как движение механизма. Он не пытался ее обнять или утешить словом. Его длинные, холодные пальцы мягко, но неумолимо отодвинули с ее лба растрепавшиеся, влажные от слез пряди. Затем его губы, сухие и безжизненно прохладные, прикоснулись к ее коже. Это не был поцелуй. Это было пломбирование. Ритуальное клеймление.
— Всё будет хорошо, — его голос был низким и монотонным, лишенным каких-либо обертонов, словно он читал инструкцию. — Тебе просто нужно перестать чувствовать. Отключи это. Это всего лишь шум, мешающий работе.
Она подняла на него взгляд. Ее глаза, воспаленные, полные беспомощных слез и животного ужаса, встретились с его бездонными пустотами. Он взял ее лицо в свои ладони, зафиксировал с такой силой, что кость хрустнула, не оставляя возможности отвернуться, скрыться от этого пронизывающего взгляда. И в последний миг, на самом краю, когда черная, вязкая пустота уже затягивала ее сознание, в нем, словно искра на подтаявшем проводе, вспыхнул и вырвался наружу последний, отчаянный вопрос — обрывок ее прежней жизни, ее прежних забот.
— Где Кевин? — прошептала она, и в этом шепоте была тень той Клэр, что все еще цеплялась за логику и ответственность.
Джейсон не моргнул. Его зрачки не дрогнули. В них не вспыхнуло ни признания, ни отрицания.
— У Голода, — прозвучал ровный, безокрасочный ответ. Констатация факта. Простой и чудовищный, как сама истина.
Затем он наклонился ближе, перекрывая собой весь мир. Его губы сомкнулись с ее губами в холодном, влажном соприкосновении. Это не было проявлением страсти или нежности. Это был акт запечатывания. Последнее, что она ощутила, прежде чем ее внутренний мир окончательно погас, — это вкус собственных соленых слез, смешавшийся с леденящим привкусом абсолютной, беззвучной пустоты, хлынувшей внутрь и смывшей все дочиста.
***
Дверь захлопнулась с глухим стуком, окончательно отсекая давящую атмосферу квартиры Клэр. В прихожей убежища Смотрителя пахло пылью, остывшим металлом и горьким чаем — запах безнадежности, ставший привычным. Смотритель, не включая свет, сделал шаг вперед, его плечи были тяжелы от усталости, а в ушах все еще стоял эхо от щелчка той самой двери.
Удар пришел из темноты, из слепого пятна за косяком. Короткий, жесткий, рассчитанный. Не грубая сила, а точный удар твердым предметом в основание черепа. Звезды взорвались в глазах, ноги на мгновение перестали слушаться. Он рухнул на колено, инстинктивно упершись ладонью в липкий от грязи пол, вторая рука потянулась к скрытому кобуре у пояса.
— Не советую, — раздался из темноты голос. Низкий, хриплый, будто пропущенный через наждак и дешевый виски.
Смотритель замер. Его зрачки, привыкшие к мраку, выхватили из тени в центре комнаты две фигуры. Хлоя сидела на стуле, застывшая, ее лицо было бледным полотном, а взгляд прикован к массивному стволу ружья, упертому ей в грудь. Грегори стоял на коленях рядом, его пальцы судорожно впились в его же собственные волосы, а плечи предательски тряслись.
Их мучитель стоял позади них, его мощная, кряжистая фигура доминировала в тесном пространстве. Это был Карл Хэнкс. Его курчавые волосы, тронутые проседью, были коротко стрижены, а в глазах, цвета старой стали, не было ни злобы, ни азарта. Лишь холодная, утомленная решимость. Дуло его ружья было неподвижно, как скала.
— Медленно, — Карл произнес слово отрывисто, будто выдавливая его. — Руки вверх. И садитесь за стол.
Смотритель, все еще чувствуя огненную пульсацию в затылке, медленно, преодолевая головокружение, поднял руки. Его взгляд скользнул по комнате, оценивая ситуацию с клинической отстраненностью. Пути к отступлению перекрыты. Оружие — вне досягаемости. Грегори — не боец. Хлоя — в шоке.