— О, милый, — прошептала Кейт, наклоняясь так близко, что её дыхание коснулось его кожи, — ты даже не представляешь...
И тут это случилось.
Словно раскалённый гвоздь вогнали прямо в основание черепа. Её глаза, секунду назад полные хитрого блеска, закатились, превратившись в щелочки белого ужаса. Бокал выскользнул из онемевших пальцев и разбился о стойку, кроваво-красное вино брызнуло на дерево и её платье, как пролитая жизнь.
Она вскрикнула — коротко, хрипло — и свалилась со стула, пригнувшись к липкому полу. Руки, с такой силой впившиеся в волосы, будто она пыталась сорвать с себя кожу, не спасали. Боль была не физической, а какой-то древней, метафизической, разрывающей саму ткань её существа. Второй крик, уже нечеловеческий, вырвался из её горла — пронзительный, полный чистой, нефильтрованной агонии.
И мир вокруг ответил.
Бокалы на стойке, все до единого, звонко треснули, покрываясь паутиной тонких щелей. Массивная зеркальная полка за баром с глухим стуком рухнула вниз, взметая облако осколков. Бармен, в руках у которого как раз была бутылка дорогого скотча, не удержал её — стекло лопнуло прямо в его ладони, обжигая пальцы и источая терпкий запах алкоголя.
Но самым жутким был звук окон. Огромное панорамное стекло, выходившее на ночной город, не разбилось, а издало протяжный, скрежещущий грохот — и по его поверхности, от рамы до рамы, поползла толстая, молниеносная трещина, словно невидимый великан провёл по нему алмазным ножом.
Музыка умолкла. Гул голосов сменился оглушительной тишиной, в которой отдавалось лишь её хриплое, прерывистое дыхание.
Молодой человек, с которым она только что флиртовала, застыл на месте, его уверенная ухмылка сменилась маской чистого, животного страха. Он смотрел на неё, сжатую в болезненный комок на полу, на осколки, на треснувшее окно. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли.
— Твою мать... — выдохнул он, и его ноги сами понесли его прочь. Он отшатнулся, чуть не поскользнувшись на луже вина и стекла, и, не оглядываясь, ринулся к выходу, растворяясь в ночи.
Кейт медленно, с судорожным вздохом, разжала пальцы. Боль отступала, оставляя после себя ледяную пустоту и оглушительный звон в ушах. Она подняла голову. Её идеальная причёска была растрёпана, тушь размазана по щекам иссиня-чёрными потёками. Но в её глазах, полных невыплаканных слёз ярости и шока, не было ни капли прежнего кокетства. Только холодная, бездонная ненависть и вопрос, обращённый в никуда.
Она медленно встала, отряхивая с колен осколки. Бар замер в ожидании. Она не смотрела ни на кого. Её взгляд был прикован к той самой трещине на окне, уродливому шраму, разделившему городской пейзаж пополам. Это был не просто приступ. Это было послание. И она его получила.
Она стояла, всё ещё дрожа, её пальцы инстинктивно тянулись к лицу, но боялись прикоснуться. Взгляд, затуманенный болью и слезами, бессознательно упал на огромное треснувшее окно. Ночной город за ним плыл в мутных разводах, но в центре, в искажённом паутиной трещин отражении, она увидела себя.
Сначала это показалось игрой света — тень, искажение. Но нет. По безупречной, будто фарфоровой коже её щеки медленно, словно невидимой паутиной, расползалась тонкая, тёмная линия. За ней — ещё одна. И ещё. Трещины расходились от уголка глаза, будто её лицо было хрупкой маской, которая сейчас рассыплется на осколки.
Она замерла, дыхание застряло в горле. Это не могло быть правдой. Это был кошмар, галлюцинация, порождённая адской болью. Но в стеклянных осколках её отражения, в каждом обломке кривого зеркала, на неё смотрело одно и то же — прекрасное лицо, медленно разрушающееся, покрывающееся паутиной неминуемого распада.
Из её глаз, широко раскрытых от ужаса, наконец хлынули слёзы. Они не принесли облегчения. Горячие капли скатывались по щекам и… попадали в трещины. Они не смывали их, а лишь подчёркивали, делая их влажными и ещё более реальными.
Кейт издала сдавленный, безумный звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Её рука дёрнулась к лицу, но так и не коснулась кожи, опасаясь почувствовать под пальцами эти борозды, ощутить, как плоть разваливается.
Это был не страх. Это было абсолютное, всепоглощающее отвращение к собственному уродству. К разрушению её главного оружия, её маски, её сути.
Словно сорвавшись с пружины, она рванулась с места. Её ноги, ещё слабые от недавней агонии, понесли её к выходу, она с размаху оттолкнула кого-то на пути, не видя, не слыша. Её плечо ударилось о косяк двери, но она не почувствовала этой боли — лишь жгучую потребность бежать, спрятаться, скрыть это чудовищное уродство от всего мира.