Внезапно тишину разрезал звук — не просто голос, а нож из чистого, звенящего детского тембра.
— Здравствуй!
Клэр медленно, с ощутимым сопротивлением, словно поворачивая голову в густой смоле, отвела взгляд от окна. Посреди чердака, в самом центре освещённого пыльным лучом пространства, стояла девочка. Её рыжие волосы, яркие, как медь, были рассыпаны по плечам небрежными прядями. Рой веснушек усеивал бледную кожу щёк и переносицы. На ней было простое зелёное платье из грубой ткани, странно современное и в то же время вневременное в этом царстве забвения и паутины.
— Здравствуй, — голос Клэр прозвучал сипло и приглушённо, будто доносясь из-под толщи воды. Со скрипом выпрямив затекшие ноги, она сползла с подоконника и сделал шаг вперёд, по полу, густо усеянному обломками прошлой жизни. — Кто ты?
— Я Лилит! — девочка вспыхнула широкой, ослепительной улыбкой, в которой было что-то от солнечного зайчика и осколка льда одновременно. Она резко, с мальчишеской непосредственностью, выбросила вперёд руку, предлагая рукопожатие. Жест был вызывающе нормальным, оттого — жутким.
— Клэр, — откликнулась она и, повинуясь странному импульсу, протянула свою.
В момент соприкосновения мир перевернулся. Её пальцы сомкнулись не вокруг детской ладошки, а вокруг стального капкана, того, что срабатывает с одним щелчком, ломая кости. Невероятная, абсолютно нечеловеческая сила рванула её вниз с такой стремительностью, что тело не успело сгруппироваться. Клэр грузно рухнула на колени, и глухой, костяной стук от удара о половицы отозвался эхом в пустом пространстве. Воздух с силой вылетел из её лёгких, а в горле застрял перехваченный, свистящий хрип. Пальцы Лилит, тонкие и холодные, как прутья решётки, впились ей в запястье и сдавили гортань, перекрывая дыхание с хирургической точностью. В глазах поплыли тёмные пятна, по лицу разлился жар панического удушья, а в ушах зазвенело.
Над ней, не меняя радостного, открытого выражения, склонилось лицо девочки.
— Твоя подруга мешает, Клэрри, — её голосок звучал сладко, как забродивший мёд, и ядовито, как цикута. — Реши эту проблему.
— Кто... ты? — выдавила Клэр, пытаясь оторвать эти стальные пальцы. Мускулы на её руке напряглись до дрожи, но были бессильны, как у ребёнка против взрослого.
Лилит громко рассмеялась. Её смех был чистым, переливчатым и оттого леденящим душу, как звон хрустального бокала, разбивающегося о каменный пол.
— Я же сказала, что Лилит, глупышка! — ответила она, наклоняя голову набок с наигранным детским любопытством. — Но, может быть, ты знаешь меня под другим именем.
Её глаза, до этого ярко-зелёные и живые, внезапно изменились. Это был не просто расширившийся зрачок. Радужная оболочка исчезла, поглощённая наступающей тьмой. Глазные яблоки стали абсолютно чёрными, бездонными, как два провала в иной, пустой и холодный мир, лишённый света и времени.
— Голод, — прошептала она, и в этом единственном слове зазвучали голоса миллионов, шелест высохшей листвы, скрежет ломающихся костей и безмолвный ропот вечной, ненасытной пустоты.
Клэр не могла пошевелиться. Физическая хватка была лишь частью ужаса. Её тело, её дух парализовал древний, рептильный страх, исходящий волнами от этого ребёнка-чудовища. Это был ужас добычи, заглянувшей в глаза безразличной вселенной, для которой она — лишь пища.
— Теперь встань, — скомандовала Лилит, и её голос приобрёл плоский, металлический оттенок, лишённый каких-либо эмоций. Её пальцы разжались с той же внезапностью, с какой и впились. — И иди уничтожь Хлою.
Клэр, всё ещё давясь кашлем, с трудом поднялась на ноги. Её горло пылало, в висках стучало.
— Будь хорошей девочкой, — добавила Лилит, и в её чёрных, как смоль, глазах вспыхнул интерес хищника, видящего покорность жертвы. Она сделала шаг назад, её зелёное платье колыхнулось. — И станешь моей любимицей.
Глава 11
Лето 1864-го года дышало на усадьбу Блэквуд зноем, густым и сладким, как сироп. Последние лучи солнца цеплялись за верхушки елей, окрашивая небо в грязно-багровые тона. А на заднем дворе, на маленькой полянке, окружённой буйными зарослями малины, кружилась, как маковый мотылёк, рыжеволосая девочка. Лилит. Её смех, звонкий и беззаботный, разбивался о тяжёлый, неподвижный воздух. Она гонялась за светлячком, даже не подозревая, что творится в подвале родового гнезда — массивного, тёмного дома, чьи окна смотрели на неё слепыми, равнодушными глазами.